— Дауай! — орет Осмундо.

Сорок килограммов рыбы с царапающим плеском летят по рукаву, шлепаются в ящик.

— Дауай!

Еще сорок килограммов в трюме.

— Дауай!

Осмундо ловко орудует рукавом — наставляет его то вправо, то влево, оттаскивает, снова подхватывает. Стоит сбиться с ритма — и рыба пролетит мимо ящика, зароется в снег, собирай ее тогда на карачках. А зазевался — и острый плавник может легко проткнуть брезент, рукавицу и с силой вонзиться в тело.

— Дауай!

Сначала все идет как по маслу. Пронеслась по рукаву рыба. Присыпали снежком, прихлопнули сверху лопатой. Оттащили, поставили.

Но чем выше становится ряд, тем тяжелей делаются ящики. Вот их нужно поднимать на грудь. Затем выжимать на уровень плеч. А вот уже и выше головы.

Самый поганый — последний, одиннадцатый ряд. Ящик приходится заносить на вытянутых над головой прямых руках. Да еще ноги разъезжаются по льду. Ящики кренятся, рыбины соскальзываются, летят в лицо, того и гляди все сорок килограммов посыплются на голову.

Подоспевший Микулин подхватывает ящик под низ, и втроем мы разом задвигаем его в ряд. Юрия Власова бы сюда!

— Ньево! Ньево! — кричит Осмундо. — Снега!

Я оглядываюсь. Наполи движется как сонная муха. Глаза круглые, руки растопырены. Окоченел, бедняга.

— Мучо фрио! — бормочет он бледными губами. (Очень холодно!)

— Ишь лентяй! — возмущается Микулин. — Замерз на работе!

Он выхватывает у Наполи лопату и принимается махать ею, отваливая из отсека один пласт снега за другим.

Я жестами показываю Наполи: работай, дескать, быстрей и согреешься. Он делает несколько шагов, подносит ящик под рукав и снова останавливается.

— Чего ты им объясняешь? — оборачивается Микулин. — Все они бездельники…

Микулин образцовый матрос. Работает на траулере уже третий рейс. Но всего лишь год назад он сидел за школьной партой, а пока что для него все просто: не работает — бездельник, не понимает — дурак, думает иначе, чем учили его самого, — неправ. Но только ли в Микулине сидит такой вот мастер скороспелых обобщений, готовый мгновенно сделать из любого факта всемирно-исторические выводы? И только ли из школы вынесена им примитивная система однозначных арифметических решений: «Да — да, нет — нет, а что сверх того, то от лукавого»? Разве в институте, где я когда-то учился, историю не преподносили нам как собрание ошибок, а не бесконечную цепь попыток? И разве не приходилось нам читать в малограмотных статьях и романах, что великий и могучий русский язык — самый совершенный на земле?

Конечно, в Гаване пока что хватает бездельников. Десятилетиями значительная часть населения занималась здесь обслуживанием американцев, а те старались воспитать себе хороших холуев. Быть лифтером или горничной считалось куда почетней, чем каменщиком или «мачетеро» — резчиком сахарного тростника. И зарабатывали они больше. До сих пор в Управлении кубинского рыболовного флота машинистка получает больше тралмастера, — она грамотная, а грамотных людей не много. Чтоб исправить все несправедливости, нужно время и деньги.

Но Гавана еще не Куба. И вряд ли стоит, пройдя по улице, где фланируют тунеядцы, делать вывод, что ими населена вся страна, — тунеядцы есть и у нас.

Откуда было знать Армандо Наполи, что работа может спасти от замерзания, если он окоченел на морозе впервые в жизни?!

Через два дня Микулин, стоя за сортировочным желобом, вдруг почувствовал себя плохо, — закружилась голова, замутило. Он продолжал работать. Откуда было знать, что с ним происходит, — ведь он перегрелся впервые в жизни.

Но Рене, случайно глянув в его побледневшее лицо, положил ему на плечо руку и жестами, так же, как я Наполи, стал объяснять, чтоб он шел под прохладный душ и немного полежал, а мы пока, мол, без него перебьемся.

Микулин ушел. Но минут через десять Кандилыч поднял его с койки.

— Нечего сачковать! На нас смотрят кубинцы. И по тебе судят о советских людях!

Первый помощник хорошо усвоил, что Евгений Онегин был типичным представителем разочарованной дворянской молодежи. Но, вероятно, ему никогда не приходило в голову, какого Евгений был роста, какого цвета были у него глаза.

Для наших кубинцев, спасибо им, Микулин был прежде всего Микулиным — молоденьким парнишкой, которому грозил тепловой удар, а не представителем советского рыболовного флота…

Рене подменил Осмундо у брезентового рукава, а Наполи поставил вместо себя. Вскоре тот повеселел, разогрелся. Даже что-то замурлыкал про себя. Видать, утешился, что может и в трюме работать не хуже других. Лишь изредка в глазах его мелькал пережитый им ужас.

Силенок все-таки было в нем маловато. Он быстро замолк, движения замедлились, и опять стал мерзнуть. Устали и мы. А рыба все продолжала и продолжала лететь по рукаву сорокакилограммовыми порциями.

Ноги уже не слушались, одеревенели. Руки подхватывали ящики, поднимали, выжимали я заталкивали их в ряд сами по себе, будто чужие. В голове — ни единой мысли. А рыба все шла и шла… Перекурить бы! Но не дай тебе бог сесть, — кажется, больше не встанешь.

Сверху что-то прокричали. По рукаву одна за другой понеслись тяжелые, выпотрошенные мерроу и лутьяны… Наконец-то! Их всегда подают последними.

Рене и Микулин, хватая рыбин за хвост, с остервенением зашвыривают их наверх, за одиннадцатый, последний ряд… Брезентовый рукав уплывает. Вместо него появляется веревочный трап…

Солнце ослепляет. Полдень. Мы дымимся, как пожарники, выскочившие из огня.

— Сколько? — спрашивает старпом.

Осмундо выводит пальцем на ладошке три цифры. Виталий переписывает их в книжку и показывает ему:

— Верно? Сто десять?

Осмундо устало кивает головой. Сто десять ящиков… Значит, через наши руки прошло больше четырех тонн. Виталий похлопывает Осмундо по спине:

— Молодцом!

Сейчас под душ. Пообедаем. И, если успеем, отдохнем минут двадцать. А там все сначала. Рыба лежит на палубе.

Давным-давно, едва ли не с детства, занимает меня эта фигура — капитан. Пожалуй, нет в мире должности, которая окружена таким экзотическим ореолом. Но экзотика, как обычно, всего лишь одна из форм лжи: за эффектной внешностью явления скрывает его сущность.

Волею судеб и нашей промысловой конторы мне в этом рейсе пришлось побывать на многих судах — пассажирить на БМРТ из Калининграда и на СРТ-Р из Лиепаи, стоять на ремонте и краситься в Гаване на одном СРТ-Р из Пионерска, работать на промысле на другом, куда запоздала подмена, стоять рядом у причала и ходить в гости на третий, а уйти с Кубы на Тринидад и вернуться домой на четвертом, научно-поисковом. Мне довелось работать с самыми разными капитанами, на своей шкуре испробовать разный стиль командования и жизни в море. Сравнения, напрашивались сами собой.

Капитан на судне всегда один. И это не просто арифметическое число. Он один может ничего не делать. Стоять вахту не обязан — есть на то штурманы. О продовольствии печется второй помощник. О машине — стармех. Матросами распоряжается старпом, ловом — тралмастер.

Капитану по уставу разрешено даже обедать у себя, и при желании он может весь рейс не выходить из каюты ни в рубку, ни на палубу, ни в салон.

Но посадит штурман судно на мель, выйдет из строя машина, не найдут рыбы и окажутся в пролове, вспыхнет скандал между матросами — за все отвечает капитан. В одном лице он совмещает все функции советской власти на крохотном, ограниченном бортами клочке советской территории — и охрану общественного порядка, и охрану здоровья, и обеспечение безопасности, и распоряжение финансами, и суд, и представительство перед другими державами, а на промысловом судне и управление производством.

И все эти обязанности исполняют не какие-нибудь мудрецы, убеленные сединами и умудренные жизнью, а простые наши ребята. Большинству капитанов-промысловиков тридцать — тридцать пять лет.

Может показаться, что у капитана безграничные возможности для проявления личной инициативы. На деле же эти возможности хоть и велики, но ограничены.