— Крохоборы!

На глазах у капитана блеснули слезы стыда и обиды. Виноват был второй штурман. Но вся команда стояла на палубе опустив головы, а капитан бушевал:

— По апельсину не хватило! Да за такое мордой об лебедку бьют!

— Ладно, Евгений Наумович! — не выдержал реф-механик. — Не нужно нам никаких апельсинов.

— Раньше надо было думать! А теперь жрите! Срамники, — их ведь не по штукам, на вес считают!

Через десять минут прибыл на катере еще один ящик апельсинов и накладная, — чтобы выдержать счет в штуках, пришлось прибавить десять килограммов против заказанного.

Пока мы не вышли в океан, капитан не проронил ни слова. А затем больше суток не показывался из каюты. Стыдился, что не выдержал, сорвался, накричал на команду. Для команды же это было куда более действенным уроком, чем длинные лекции по морской этике.

После рейса капитан дает характеристику каждому члену экипажа. Но не следует думать, что матросы не дают капитану свою. Обычно она немногословна:

— С нашим кепом ходить можно. Это — человек!

Капитан, удостоившийся подобной характеристики, может быть спокоен. Даже если он не каждый раз приходит в порт с рекордными уловами, ему всегда удается набрать хорошую команду.

Крытый брезентом грузовичок летит по асфальту. Ровно гудит мотор. Фары на поворотах выхватывают из темноты толстые стволы деревьев, подсекают и валят назад. Воздух, тугой, влажный, забивается в кузов. Непривычная прохлада заставляет жаться друг к другу.

Нас в кузове человек пятнадцать. Лиц не видно. Лишь изредка вспыхивают огоньки сигарет.

Воскресенье. Пять часов утра. Но мы едем на работу. Капитан «девятки» Реваз Андреевич Манджгаладзе узнал, что сегодня служащие «офисины» отправляются помогать крестьянам, и вызвался поехать с ними. Реваз Андреевич тоже «капитан-лирик». Мало ему работы и в порту и на промысле. Но чем мы хуже кубинского персонала? И потом — разве не интересно поглядеть, как живут кубинские крестьяне?

Раз капитан вызвался ехать, команда от него не отстанет, особенно у Реваза Андреевича. Желающих поработать в воскресенье на «гранхе», как здесь зовут государственную ферму, оказалось больше, чем можно сойти с судна.

В одном грузовике с нами едут снабженцы: комсомолец Педроса, тот самый, что подписывает счета: «Ловя рыбу, мы тоже победим!», рабочие со складов и двое конторских служащих. Посередине кузова огромный бак воды со льдом. На поворотах вода плещет нам на колени, и делается просто холодно. Но холод мы готовы терпеть хотя бы из патриотизма.

Темнота вокруг неожиданно наливается розовым цветом. Заря занимается над Кубой сразу, без всяких переходов, сумерек и серости: вот была тьма, а вот розовый, малиновый, карминный, невозможный полыхающий свет встает над землей, и на фоне красно-оранжевого неба рисуются метелки пальм.

Мы выскакиваем на вершину холма. Перед нами открывается долина всех оттенков зелени — от почти черной до выцветшей, гимнастерочной. А далеко-далеко внизу среди зелени сверкают черепичные крыши маленького городка, такие же яркие, как небо.

Когда мы подъезжаем к городку, солнце уже начинает свою адскую работу. У въезда посреди дороги стоит огромная, закованная в кору-броню вековая пальма, совсем так же, как у въезда в украинские села столетние дубы. Улицы сонные, ни прохожих, ни машин. Тротуаров два. Один — открытый солнцу. Другой защищен от него выступами вторых этажей, поддерживаемых деревянными столбами. Мелькнул ослик, запряженный в тележку с молоком, старые, еще дореволюционные рекламы: «Пейте кока-колу!», обязательный кафедральный собор, телеграфные столбы из пальмовых стволов на главной улице — и вот мы уже выскочили с другой стороны городишка.

Дорога идет в сплошном коридоре крон. Деревья все незнакомые. Одни походят на ивы, только раз в десять плакучей — листья свисают серпантином. Другие напоминают платаны, только раскидистей, широколистней. Педроса называет их по-испански. Да что толку! Русских названий они вообще не имеют. Только один — «алгароба» — я нашел в словаре: «Рожковое дерево»… Впервые слышу. Но вот оно — серая шкура, в суставах ветвей большие цветы с лепестками, похожими на тонкие ломти арбуза, и перья.

Зато «канья» — знаменитый сахарный тростник — никакого впечатления не производит. Тростник как тростник — только высокий, выше человеческого роста, и густой, жирный. Но это и не его дело производить впечатление. Он, как наша рожь, кормилец. С него довольно.

Грузовик подкатывает к «сентрали» — сахарному заводу. Здесь небольшой деревенский бар, за стойкой можно выпить прохладительного, закусить булочкой и жаренной на кокосовом масле котлеткой.

У бара толпятся машины. Сегодня вся Гавана на воскреснике, сказали бы мы. Но кубинцы говорят иначе. На борту каждого грузовика красуется гордая надпись: «Трабахадорес болунтариос» — «Добровольно трудящиеся». Только теперь я вижу, что у нас на борту точно такой транспарант.

«Сентраль» на ремонте. Готовятся к «сафре» — кубинской страде, которая наступает в декабре. Сейчас октябрь. Что же будем делать мы?

— Маланга! — произносит Педроса и показывает руками, словно что-то рвет из земли. Корчевать? Вырывать? Пропалывать? И что такое маланга?

— Погоди, коза, торопиться, — острит боцман с «девятки», — все волки твои будут!..

От этих слов так пахнет свежим снегом, сырым, прохладным ельником, что мы вдруг заново чувствуем, как же далеко нас занесло — в другую половину мира, где вместо волков крокодилы, да и коз что-то не видать. Все здесь другое. И растения, и животные, и птицы. Вон они, вспугнутые шумом моторов, бегут на голенастых ногах вдоль дороги, а потом тяжело поднимаются в воздух, — цапля не цапля, выпь не выпь.

— Поглядите, как жили раньше мачетеро, — толкает меня в бок сосед, складской грузчик.

За рядами низкорослых пальм и проволочной изгородью виднеются крытые соломой длинные хижины, похожие на хлевы. Но солома не солома, а сухой тростник.

— Теперь там пусто, — поясняет сосед, — переселились в новые дома…

Грузовик сворачивает вправо и, пропрыгав минут пять по ухабистому проселку, останавливается.

— Приехали!

По обе стороны дороги, насколько хватает глаз, тянутся рядами широкие листья, похожие на лопухи, только не мягкие, бархатистые, а гладкие, лаковые. И высокие — по грудь.

— Маланга! — смеясь, показывает на них мой сосед.

Педроса объясняет, что нам нужно делать. Оказывается, пропалывать междурядье. Прошлый раз пропалывали недели три назад, но здесь все растет буйно, а сорняки тем более.

Цепочкой мы выходим по тропке на указанный нам участок. Становимся каждый у своей борозды. Слева от меня Реваз Андреевич, справа — его боцман, дальше — Педроса.

— Пошли!

Согнувшись, мы ныряем под листья. На них толстыми каплями еще лежит роса. Майки и рубахи промокают насквозь после первых же метров. Пот мешается с росой. Среди сорняков — мы рвем их обеими руками, справа и слева, — попадаются режущие, острые, как осока.

— Вот черт! — бранится боцман. — Перчаток, раззявы, не захватили!

Через полчаса один за другим мы выныриваем на свет божий с другой стороны участка, у заросшего травой ручья. Промокшие. Руки исцарапаны. У боцмана палец замотан разорванной майкой. Лица кирпичного цвета. От натуги и от грязи, — земля здесь красная, как черепица.

По краю плантации, где трава по пояс, движется крестьянин. В зубах у него сигара, на голове сомбреро. Левой рукой в толстой бейсбольной перчатке он скручивает траву в жгут, а правой подсекает его широким ножом — «мачете». Мы тяжело дышим, хотя прошли всего метров восемьсот. А ему хоть бы что — идет себе, подставив черную спину солнцу, попыхивает сигарой и время от времени оглядывается на нас, улыбаясь.

Отдышавшись, мы отправляемся в обратный путь.

Когда через полчаса мы снова вылезаем на тропинку, мимо нас, поддерживая под руки, проводят полного брюнета. Он тяжко стонет, с пальца капает кровь: порезался травой и обмяк. Впечатлительные люди попадаются среди гаванских служащих!