— Я изучал историю вашей революции… Знаю, какой крови, каких трудов стоили вам ваши успехи… Выпьем! Слава богу, что теперь с догматизмом покончено… Выпьем! У нас следят за вашей страной, любят ее. Недавно я видел, как на фестивале в Сан-Фернандо несли советские флажки. — Он обращается к высокому англичанину в белой рубахе, при галстуке, который беседует с капитаном о красотах Лондона и Москвы: — Правду я говорю?

— Не знаю.

Мой собеседник поворачивается к нему спиной.

— А, что с ним говорить! Это — правое крыло… А я? Я — левое! — Он хохочет. — Спросим вот его, — он представляет мне тихого молодого негра, стоящего в дверях, который оказывается клерком в банке. — Ты видел советские флаги на фестивале в Сан-Фернандо? — Тот утвердительно кивает. — Хо! Вы еще покажете американцам… Выпьем!

Капитан подзывает меня — ему не хватает плавучести в океане английских слов. Представитель «правого крыла» тринидадского бизнеса интересуется техникой и организацией рыбного лова. Как рыболов-любитель, естественно. На острове рыбной промышленности практически нет, созданы лишь первые рыбацкие кооперативы. Техника — невод и ставники. А его личный бизнес — оконные рамы и фурнитура.

Натаниэл предлагает выпить за сотрудничество. Он сегодня не тот, что на судне, — весел, прост, радушен. Очевидно, наше дело для него прояснилось.

Мною опять завладевает виновник торжества.

— Сотрудничество — это отлично, но я хочу выпить за вашу водородную бомбу… Не перебивайте меня, не возражайте! Выпьем! Нас всегда эксплуатировали. Сначала — англичане, теперь — американцы. Мы, к примеру, перерабатываем шесть миллионов тонн нефти: три сами добываем, три — из Венесуэлы. Потребляем только четыре процента, остальное — вывозим. А получаем за это? — Он складывает пальцы щепотью и подымает их к свету, словно рассматривает микроскопическую козявку. — Или какао. Главные покупатели — англичане и американцы. Договорившись, они всегда диктовали свои цены на мировом рынке. Теперь не то. В этом году переговоры сорвались. Бразилия, Нигерия и особенно Гана потребовали повышения цен, повели независимую политику. Так вот, скажите, не будь у вас ядерной бомбы, разве мы или там Гана получили бы независимость, разве наши друзья ослабили бы свои объятья?..

Мистер Натаниэл под крики восторга и туш, исполняемый на губах, выносит на противне гвоздь программы — зажаренного целиком поросенка. Кожица желтая, хрустящая, весь он истекает янтарным соком.

Как ни сладок поросенок по-тринидадски, нам, однако, пора, — на улице уже смеркается. Мой собеседник выскакивает на середину и произносит длинный спич с многочисленными риторическими фигурами и отступлениями. Смысл его, однако, весьма прост — нельзя позволить, чтобы русские гости ушли, не взяв с собой бутылку тринидадского рома.

В придачу к бутылке мистер Натаниэл передает нам большой ящик. В нем — двадцать пять пиратских голов, вырезанных из кокосового ореха. У каждой на шляпе написано «Тринидад». Все они разные — лохматые и бородатые, с кривыми носами, негритянские и индейские, с трубками и сигарами. Удивленные, грозные, печальные. На первый взгляд — удивительно уродливые. Но веселые, обаятельные. Это — сувениры для всей команды.

На машине нас довозят до причала. С катера сходят знакомые таможенники, — они досматривали только что прибывшее западногерманское судно и радуются нам, словно мы их ближайшие родственники.

В темной воде колышутся звезды, бегут дорожки городских фонарей и плещется, словно скат, перевернутый кверху брюхом, белая сонная луна.

Наутро иммиграционный офицер отбирает наши пропуска — просрочены, мол. И обещает привезти новые.

Видя наше недоумение, он отводит глаза и рисует на бумажке схему, которая должна показать, сколько инстанций он вынужден объездить, прежде чем решить самый малый вопрос, если это касается нас. Два кружка — из пяти на схеме — расположены где-то в стороне. Странно!

В двенадцать приходит катер, заказанный нами еще вчера, и капитан решает ехать на берег без пропусков. Воды становится все меньше, да и продукты подходят к концу. Надо повидать агента. По дороге сворачиваем в бар. На улице жара, а здесь «кондишен» — можно в холодке обдумать положение.

Мы пьем пиво. Капитан размышляет.

Бармен рассказывает мне о своем сыне — тот плавает матросом на английском судне и недавно побывал в каком-то русском порту, кажется, во Владивостоке.

На стойке — радиоприемник, передают репортаж с бегов, сегодня суббота. Полицейский, негр, уткнулся в программу, слушает затаив дыхание. Ипподром — рядом с портом, тут же, за углом, но там жарко, у тотализаторов толпа.

Только глядя на этого полицейского и слушая рев толпы — по радио и на улице, я начинаю понимать, почему на Кубе запрещены собачьи бега, почему в одной из речей Фидель с такой страстью обрушился на любимое развлечение кубинских крестьян — петушиные бои. В Вест-Индии, в Латинской Америке страсти имеют бо́льшую власть над людьми, чем у нас на севере. Чтобы отвлечь их от политики, одного футбола мало.

Мы выходим на улицу. К тротуару подруливает машина. Из нее выскакивает иммиграционный офицер мистер Поллард и жестом приглашает нас на заднее сиденье. Молча едем обратно в порт. Останавливаемся у здания иммиграционной полиции. Офицер так же жестом приглашает следовать за ним.

Входим. Нам указывают на широкую деревянную скамью без спинки. Мистер Поллард садится за стол в дальнем от нас углу, крутит диск телефона. Чиновник за соседним столом встает и выходит.

Мы переглядываемся. Пропусков у нас нет… Может быть, не зря вчера волновалась команда, когда мы задержались в городе дотемна?

Офицер, отвернувшись и прикрыв трубку рукой, что-то говорит вполголоса по телефону. Что — нам не слышно.

Заметив в углу автомат с ледяной водой, встаю, чтоб напиться. Офицер оборачивается и делает мне ручкой — сидите, сидите! Возвращаюсь на место. Офицер продолжает говорить.

Наконец он вешает трубку. Встает. Оправляет рубаху. Опускает руку в карман… и с улыбкой вынимает сложенные вдвое бумажки.

— Вот ваши пропуска. Они действительны до двадцать восьмого. Нужно будет — еще продлим.

Странно!

Мистер Натаниэл занят — у его стола сидит гладко зачесанный мужчина лет пятидесяти. Лицо надменное и какое-то холодно-безличное, точно шестерня. Верно, капитан западногерманского судна, уж очень похож на недобитого эсэсовца. В западногерманском флоте много бывших гитлеровских офицеров…

Мистер Натаниэл просит меня подойти, спрашивает, кто из членов команды принадлежит к научной группе. Я показываю по лежащей на его столе судовой роли.

— Как вам понравился город? — вдруг спрашивает, осклабившись, его собеседник.

— Ничего, интересный.

«Эсэсовец» раскланивается и выходит, прямой, как палка. Капитан занимает его место.

— Ничего не изменилось, номер счета неизвестен, надо ждать.

Но мы не можем больше ждать.

Натаниэл разводит руками. Сегодня он снова замкнут и непроницаем.

— Что же, попробуйте подойти к вечеру…

— А кто был этот господин?

— Начальник иммиграционной полиции.

Мы были, оказывается, не так уж далеки от истины. Видно, есть профессии, накладывающие на лицо такой штамп, который стирает все национальные различия.

Снова бредем по городу. Здесь, кажется, мы еще не были — трехэтажные, многоквартирные дома. Из каждого окошка торчат по две-три курчавые детские головы. На пустыре мальчишки гоняют консервную банку. И, кроме нас, ни одного белого. Очевидно, новый негритянский квартал, о котором мы уже успели прочесть в газетах.

Капитан погружен в свои мысли. Ситуация в самом деле не из простых. Пока мы еще можем дойти до Джорджтауна или Паримарибо, — это в Британской и Нидерландской Гвиане, четверо суток ходу. А кончится вода — что будем делать? И где гарантия, что там мы быстро получим снабжение? Может, лучше подождать?