Солдатская поговорка гласит, что в обороне и в наступлении главное — это харч. Убежденный в абсолютной справедливости этого изречения, Володя постоянно ощущал свое высокое предназначение. И это помогало одолевать самого себя и коварство океана.

Матросы к кофею остались равнодушны. Большинство из них выросло в деревнях Белоруссии, городках Орловщины и Смоленщины, а там черный кофе не в обыкновении. Не в пример Кубе или Германии, черный кофе у нас напиток городской, интеллигентский. И запахом дома он согрел душу лишь капитану да нашим «научникам», как именовал боцман помощника капитана по научной части Васю Копытова, ихтиолога Лавунова да краснощекого, точно девица, инженера-гидролога Игоря.

Иное дело — какао. Его и в городе не пьют каждый день. Но за общее происхождение с шоколадом, что ли, считают не напитком, а скорее лакомством. Мое какао в то утро, говоря откровенно, не отличалось вкусовыми качествами. Сахару я туда ухнул много, но что за какао на воде? А сгущенка у нас давно вышла. Тем не менее оно пользовалось успехом.

— Дикие соки! — объявил Виктор Масюкевич, опорожнив поллитровую кружку. — Да тебя с самого начала надо было поставить богом!

Виктор, как обычно, подначивал: с таким размахом в начале рейса мы к концу и без чая остались бы. Но в общем команда приняла меня в новой роли благосклонно.

Исключение составил Дима Кусков, второй механик.

В столовой среднего рыболовного траулера-рефрижератора, каким было и наше научно-поисковое судно, в палубу вделаны три стола, расположенные треугольником. Прямо против коридора, в основании треугольника, у нас сидели штурманы во главе с капитаном и «научники» под руководством Васи Копытова. Справа, возле выдачи, — палубная команда под началом боцмана и тралмастера. По левую руку — машинная команда, ведомая стармехом. «Местничества», как на военном флоте, где перемена мест равносильна нарушению субординации, или даже на больших траулерах-морозильщиках, где командиры едят отдельно от матросов, у нас, конечно, не было. Просто вместе сидели те, кто вместе работал.

Лишь второй механик не выносил, когда его стул занимали другие. Усевшись, он поворачивал голову к выдаче и, если камбузник тут же не подбегал к нему с миской, требовательно стучал по столу указательным пальцем.

Каждый повар знает, что в любой команде — моряков на судне, футболистов на сборах, профессоров в доме отдыха, полярников на зимовке, всюду, где изо дня в день приходится готовить на всех, непременно найдется хоть один недовольный.

Трудно сказать, какой смысл заключен в этой обязательной психологической программе. Вряд ли она служит лишь для подтверждения банальной истины — на всех не угодишь. Скорее, функция недовольных заключается в том, чтоб не дать кокам самоуспокоиться, — сопротивление возбуждает энергию, выдумку. А может быть, и в том, чтоб напоминать о необходимости для человека разнообразия не только блюд, а стилей и вкусов. Так ли, нет ли, но факт остается фактом. В любой команде есть один недовольный. У нас им был второй механик.

Низкорослый, на крепких кривоватых ногах, с мощным, выпирающим животом, второй механик стригся наголо. Круглая голова и лицо, точно вырубленное прямыми резкими линиями, усугубляли впечатление силы. В узких, пронзительно холодных глазах посверкивало хитроумие.

Вряд ли кто-нибудь из нас забудет, как в середине океана, когда разыгравшаяся волна стала шлепать судно по корме, вдруг заглох главный двигатель. Какие-то минуты мы еще катились по инерции, подлетая на валах. А затем ветер развернул судно и стал валять его с борта на борт, как ваньку-встаньку.

Механики обнаружили в топливной системе морскую воду. Прочистив насосы, запустили машину, но двигатель снова заглох.

Дима Кусков раньше всех сообразил, что нужно отключить первый танк. Очевидно, его смял тот самый кубинский тральщик, который во время «Флоры» проехался бортом по нашей корме, и теперь, когда от качки вода перемешалась с горючим, насосы подают солярку пополам с водой.

Кусков был отличным механиком. Всю свою силу и все свое хитроумие он отдавал машине. Взамен он получал право быть чем-то бо́льшим, чем он сам, — членом команды.

Но Кусков считал, что, отдавая, он слишком мало получает взамен. Еще в школе он усвоил преувеличенное почтение к материальным ценностям. А ценности духовные и за ценности не считал, причисляя их, скорей, к пережиткам, наподобие бабушкиной иконки в темном углу.

По такому счету он все время оказывался в накладе. В самом деле, какие материальные ценности могли возместить его затраты? Деньги? Костюмы? Машина? Бриллианты? Да и есть ли в природе такие ценности, которые возместили бы расход человеческой крови и плоти?

Если следовать такой логике до конца, то наивыгоднейшим положением придется признать положение лежа на кушетке.

К счастью, Дима Кусков не был логичен. Но чувство ущемленности оставалось.

Язык у Димы был что кувалда. И, мстя за свои мнимые убытки, он молотил им куда попало, не щадя достоинства других.

Когда мы кончили работы у берегов Венесуэлы, кок решил отметить этот день блинами. Возни с ними много, но Володя не пожалел трудов.

Прислонившись к косяку, он молча смотрел, как мы мажем блины маслом, сворачиваем в трубки, откусываем, жуем. Но на Кускова угодить было трудно. Поковырявшись в блинах вилкой, он брезгливо поморщился и отодвинул от себя тарелку.

Обычно кок не обижался на выходки второго механика. Тот вправе предъявлять претензии, если что не так. Это право дает ему работа. Но ведь и кок не в бирюльки играл?!

Указав глазами на Кускова, кок громко сказал камбузнику:

— Гляди! Не успел лапти переобуть у семафора, а уже блины ему не по вкусу!

Жадная до происшествий команда затихла. Кусков невозмутимо дожевал. Не спеша повернул голову:

— Да что ты, милок! Такими блинами я с детства подтираюсь!

Столовая грохнула.

В этом тоне задушевной беседы они пререкались еще минут пять, пока кок, иссякнув, не скрылся на камбузе. Несмотря на поражение, симпатии команды, однако, остались на его стороне.

Придирчивость Кускова день за днем лишала его того уважения, которого он заслуживал своей работой.

Нам Кусков очень важен. Можно было бы сказать, что мы не причастны к его слабостям. Можно было бы считать себя незапятнанными, сняв с себя ответственность за его поведение. Но что может быть отвратительнее незапятнанности праведника?!

Мы на траулере не пассажиры. И не горожане, разыгрывающие в деревне колхозников. Каждый из нас — член команды. И неотделим от нее так же, как Кусков.

Когда на судно наваливается плотная тропическая ночь, на палубе собираются посиделки. Усядутся на крыше задраенного трюмного люка, покуривают, наслаждаются прохладой после бешеного дневного зноя. Разговор то затухнет, как сигарета, то снова вспыхнет. Приходит на посиделки и второй механик.

Плавает он давно. И чем дольше плавает, тем сильней одолевает его мечта бросить море. Судите сами, что это за жизнь: одна восьмиметровая комната в городе, сын скоро в школу пойдет, а ночи, проведенные с женой в одной постели, можно по пальцам пересчитать. Вот поднакопит деньжат, купит дом где-нибудь в селе. Механику теперь везде работа найдется — и в райцентре, и в колхозе ее хоть отбавляй… Оттрубил свои семь часов, ни тебе ночной вахты, ни штормов, ни авралов, сел на мотоцикл — и домой. Подзаправился и езжай на рыбалку. А нет — в огороде копайся. И деньжата идут, и у жены под боком…

Рассуждает Кусков напористо, словно хочет нас переспорить. Но мы и не спорим. Слушаем равномерный шум двигателей, шипение отваливающей от борта волны, глядим, как она, точно гальку, перекатывает звезды на своей спине, и согласно киваем головами.

До берега, куда ни кинь, неделя ходу, и такими желанными посреди черной, чуждой человеку стихии кажутся запахи скошенной травы, вскопанного поля, печного дымка, серебро извилистой реки и горизонт, не плоский, как блин, — глазу не за что зацепиться, — а широкий, привольный, но ограниченный зубчатым синим лесом.