Трое французских начальников сошли со своих слонов и пересели на лошадей, чтобы стать во главе своих солдат. Шанда-Саиб отправился с ними, желая лично представить их субобу.

Как только их заметили, из лагеря выслали им навстречу почетный караул из двадцати всадников. Они примчались бешеным галопом на своих маленьких, грациозных, горячих лошадках. Они стреляли, с криком потрясали оружием и весело джигитовали. Тогда граф д’Отэйль отдал приказ бить в барабаны и трубить в трубы.

Когда всадники субоба подскакали совсем близко, один из них поднял забрало, скрывавшее его лицо, и подъехал к Бюсси. Узнав его, молодой человек побледнел от волнения.

— Арслан Хан! — воскликнул он.

— Я искал тебя, а ты сам пришел, — сказал умара.

— Ты искал меня?.. — пробормотал маркиз.

— Тебя ждут в Бангалоре, — сказал мусульманин, понижая голос, — чтобы отделаться от себя или дать тебе святотатственный поцелуй.

Бюсси напряг все усилия, чтобы казаться спокойным.

— Меня ждут? Хорошо, — сказал он. — Если я останусь жив после предстоящего сражения, то приеду в Бангалор.

— Когда настанет время, человек подойдет к твоей палатке и будет твоим проводником.

Арслан удалился и занял свое прежнее место.

Два ряда всадников от входа в лагерь до царской палатки образовали как бы широкую аллею. У всех этих людей с гордым и величественным видом были надеты под яркими чалмами каски, а сверх кисейной рубашки — кольчуга. Они были вооружены копьями, луками и саблями; с одного бока у седла висел легкий щит, а с другого — колчан со стрелами, украшенными перьями куропаток. Эти воины, неподвижные, как статуи, смотрели, как бы не видя, на проходивший между ними французский батальон, с Шанда-Саибом во главе, также вооруженным по-военному и великолепным.

Перед высокой и широкой палаткой Музафер-Синга, из зеленой шелковой материи, расшитой золотым шнурком, развевалось царское знамя. Оно было белое, с золотой бахромой. На одной его стороне были изображены книга и рука, на другой были начертаны стихи из Корана. То было начало победной песни: «Богу, полному всеведения и мудрости, принадлежат небесные и земные армии. Мы одержали во имя Него блестящую победу».

Субоб вышел из палатки на яркий свет и ступил на ковер, разостланный у входа. Это был высокий, сильный молодой человек, с темным лицом, блестящими глазами, красными губами и небольшой бородкой. На нем была каска из темного серебра, на которой, в виде арабесок, была выписана золотыми буквами двадцать одна тысяча имен Аллаха; сетка из золотых и серебряных нитей мягкими складками спускалась с каски и защищала затылок и шею. Кольчуга тоже была из золота и серебра. Поручни блестели ослепительно; они были выложены мелкими бриллиантами, окружавшими огромный, знаменитый алмаз, который называется Молнией. Щит, украшенный изображением тигра из рубинов и изумруда, был покрыт жемчужной сеткой.

Шанда-Саиб представил субобу трех спешившихся французских начальников. Музафер протянул им руку я предложил подкрепиться, так как битва предстояла, без сомнения, в тот же день. Потом он стал смотреть, все с большим и большим удивлением и разочарованием, как перед ним проходили четыреста французов в темных мундирах, которые составляли печальный контраст с роскошными костюмами индусов, затем семьсот сипаев и шесть пушек.

Когда представление кончилось, он увлек Шанда-Саиба в палатку.

— Но это насмешка! — воскликнул он раздраженным тоном. — Что же ты хочешь, чтоб я сделал с этой горсточкой солдат! У тебя шесть тысяч человек; у меня едва наберется столько же: и это-то ты собираешься выставить против армии Аллаха-Верди? Но мы пропали, несчастный! Ведь мы не можем отступить. Наш враг выступил из Арката и стоит недалеко лагерем; он ждет нас, чтобы начать битву.

— Если бы ты видел, как я, этих французов в деле, свет моих очей, тебя не беспокоила бы их малочисленность. Они были еще слабее, когда рассеяли, как прах, эту же самую армию Аллаха-Верди. Один лев обращает в бегство целое стадо газелей. Дождись первой битвы, чтобы судить о людях, которых я привел к тебе.

— Но ты не знаешь, как хорошо укрепился наш враг! У него сильная артиллерия; и шпионы донесли мне, что к ней приставлены европейские авантюристы.

— Этот последний факт, без сомнения, важен, — сказал Шанда-Саиб. — Но он не колеблет моей уверенности. Целая английская армия не могла ни восторжествовать над нашими союзниками, ни разрушить стен Пондишери. Прикажи начать битву; и если, по окончании, твое беспокойство не перейдет в восторг, накажи меня, как обманщика.

Разочарование субоба не ускользнуло от французов. Маркизу Бюсси донесли, что царь, запершись в своей палатке, предавался молитве и скорби.

— Между тем он очень храбрый принц, — прибавляли говорившие. — Но сравнительно с военными силами Карнатика его армия кажется ему слишком слабой; и он сомневается во французах, потому что сам не присутствовал при мельяпорской битве.

Французы горели нетерпением вступить в сражение; они были раздражены; самолюбие их было задето. Они хотели одержать победу во что бы то ни стало.

Граф д’Отэйль выслал отряд на разведку неприятельских позиций.

Аллах-Верди, который сам командовал своей армией, расположился недалеко от деревушки Амбура, позади ручья, который разливался по долине и затоплял ее. Его лагерь упирался в неприступную гору, на которой возвышалась крепость. Фронт, вытянувшийся вдоль ручья, был защищен траншеями и насыпью, с многочисленной артиллерией. Укрепление, действительно, было очень сильно, и его трудно было взять.

Д’Отэйль решил, что этот день и часть ночи следует употребить на отдых, чтобы на другой день, на заре, идти на приступ.

На следующий день, вскоре после полуночи, выступили в поход. Французы занимали почетное место, в авангарде, а за ними следовали армии двух принцев. Но когда они подошли к врагу, граф д’Отэйль предложил только с войсками Пондишери разнести окопы, за которыми скрывался похититель престола.

Шанда-Саиб согласился, тогда как царь пожал плечами, считая своих новых союзников совсем сумасшедшими.

Затрубили в трубы, забили в барабаны, и заколебались французские знамена, на которых был изображен лик, окруженный золотым сиянием, под девизом короля-Солнце: «Nec pluribus impar».

Французы беглым шагом бросились на приступ. Целый град пуль из хорошо направленных орудий отбросил их; но они тотчас же соединились, и граф д’Отэйль, со шпагой в руке, бросился первый, крича:

— Кто любит меня — за мной!

На этот раз они бросились с остервенением, несмотря на все еще сильный огонь. Вторая атака продолжалась более получаса и почти уже увенчалась успехом, как вдруг граф д’Отэйль упал, раненный пулей в бедро. Его солдаты опять отступили.

Команда перешла к маркизу де Бюсси. Он галопом объехал ряды солдат, подбодряя и обнадеживая их, передавая им свой пыл.

— Разве вы не видите, — кричал он, — набобов и эту армию, которые смотрят, как на представление, на наше поражение. Разве вы потерпите, чтобы они смеялись над нами и считали нас дрянными солдатами? Вперед, ребята! Враг уже расстроен и утомлен. На этот раз мы одолеем его в одну минуту.

Французы снова бросились с таким бешеным порывом, что, действительно, разрушили бруствер и ворвались в укрепление, где они рубили и кололи беспощадно. Вскоре защитники траншеи убежали в середину лагеря, преследуемые победителями.

Тогда в долине поднялись неистовые радостные крики. Армии-зрительницы рукоплескали успеху, и Шанда-Саиб бросился со своими всадниками в открытую брешь.

— Не будем останавливаться! — сказал ему Бюсси. — Набоб здесь, своей особой: нужно его взять.

Аллах-Верди, на своем военном слоне, рядом с карнатикским знаменем, окруженный избранными воинами, старался удержать беглецов, осыпая их бранью и бросая в них стрелами. Ему удалось собрать их и снова двинуть на врага; вдруг ему донесли, что знамя Марфиз-Хана сброшено и что его сын убит. Он побледнел, несмотря на свою темную кожу, но продолжал идти вперед.