— В таком случае я спокоен, — сказал Бюсси. — Погаси фонарь; я попробую немного заснуть, так как ты этого желаешь.

Он снова лег и закрыл глаза, но не для того, чтобы заснуть, а чтобы лучше восстановить в своем воображении восьмиугольную комнату с дверями из слоновой кости и пережить, минута за минутой, сцену, которая в ней разыгралась и воспоминание о которой было для него неистощимым источником упоения.

Несколько часов спустя сняли лагерь; и волонтеры Бюсси, скрытые колючим кустарником, ждали, с оружием наготове, приказания выступать. Они тихо разговаривали между собой.

Некоторые из них сидели на камнях и спешили сыграть партию в кости; столом им служил барабан, ящик которого был выкрашен голубой краской. Другие курили трубки из белой глины, думая, что это, может быть, последняя. Некоторые из них с чисто азиатской утонченностью развертывали свою гуку, в которой хрустальный графинчик для освежения дыма был заменен кокосовым орехом.

Выправка этих людей, находившихся в походе уже несколько месяцев, была безукоризненна. Губернатор Индии заботился о том, чтобы мундиры обновлялись по мере надобности, дабы французские солдаты не потеряли своего значения в глазах туземцев. Их голубые кафтаны с красивыми отворотами и обшлагами были безупречны; их полотняные поножья были совершенно белые. Волосы у них были напудрены и тщательно заплетены сзади в косичку, на виски ниспадало по локону; они придерживались свинцовыми пластинками и почти закрывали ухо. Усы были нафабрены, треуголки с белым галуном хорошо сидели на голове, согласно правилу, надвинутые на правую бровь и на один дюйм выше левой.

— Что за копун этот граф д’Отэйль! — сказал один солдат, опершись на мушкет. — Он заставляет нас стоять на одном месте, как журавлей на одной ноге. Неужели нельзя начать без него?

— Нужно подождать, по крайней мере, покуда покажется армия, — сказал другой, — прежде чем броситься в это предприятие, в котором сам черт ногу сломит: ведь нас, французов, только двести пятьдесят человек.

— Что правда, то правда: наш молодой командир совсем сумасшедший! — воскликнул унтер-офицер. — Он думает, что мы, как мухи, можем ходить по потолку и лазить по отвесным стенам.

Один сильный и ловкий солдат яростно выступил вперед, сдвинув брови:

— Кто это сказал, что наш командир сумасшедший? — вскричал он.

— Я, Жан-Мари! — отвечал унтер-офицер. — По-моему, храбрость должна иметь границы и не должна доходить до дерзости.

— Это что еще за песню ты завел? Я хорошо знаю, что это за храбрость. Границы! Прибереги их для себя, твои границы.

— Однако, если я не ошибаюсь, твоя храбрость не выходит из берегов, — возразил унтер-офицер, опираясь на пику и скрестив ноги.

— Не будем говорить больше об этом! — нетерпеливо сказал Жан-Мари. — Те, кто не видал конца мира, не могут знать, что это такое; я видел его и не хочу больше говорить об этом. Но я запрещаю думать, что на свете есть что-нибудь, перед чем бы я отступил. Кроме того, дело не в том. Говорят, что наш командир сумасшедший: таких вещей я не могу терпеть. Прежде всего, какое вам до этого дело? Ведь это мы, моряки, назначены на приступ; а вам остается только следовать за нами.

— Если вам не придется следовать за нами, — сказал кто-то.

— Смирно! — крикнул унтер-офицер.

Проехал офицер, отдавая приказания. Граф д’Отэйль был всего в нескольких часах ходьбы; сейчас пойдут на приступ.

Тогда солдаты двинулись в долину и построились в боевом порядке при звуках барабана.

Теперь в конце долины показалась Женжи. Это было какое-то сумасбродное и невозможное сооружение. Гора, прямо подымавшаяся крутыми уступами, покрытыми зеленью, оканчивалась треугольной площадью, на каждом углу которой поднималась вершина головокружительной высоты, с отвесными, как стены, склонами, где не было других тропинок, кроме высеченных человеком. На этой площади, между этими тремя горами стоял город. Чрезвычайно крепкие стены с многочисленными башнями, следуя за извилинами почвы, обнимали три вершины и город. Они имели три мили в окружности. Совсем внизу, на равнине, прилепившись к горе, виднелась белая мечеть, с двумя рядами арок и с тонкими минаретами; а над вершинами вырисовывалась в небе крепость, опоясанная редутами.

Женжи была столицей маратских царей, господство которых простиралось до Карнатика; а укрепление свидетельствовало о военных знаниях этих знаменитых воинов. Известный герой Сиваджи осаждал ее, но не взял: она сама сдалась. Ауренг-Саиб, в свою очередь, пытался осаждать ее. Но в конце концов она никогда не была взята приступом.

Солнце освещало гору и три гигантских утеса, придавая им все более и более фантастический вид. Солдаты смотрели, как очарованные, подсмеиваясь над невозможностью этого предприятия, но все-таки проникнутые решимостью.

Проехал Бюсси на своей красивой арабской лошади, которая грациозно потряхивала длинной гривой. Молодой человек был весел и полон пыла. Неопределенная улыбка блуждала на его губах, так что были видны его прелестные зубы. В его глазах, более светлых, чем обыкновенно, казалось, отражались лезвия шпаг.

— Ребята! — воскликнул он. — Враг уже делает ошибку: вместо того, чтобы ждать нас за стенами города, он спускается к нам в долину. Теперь наш план нужно изменить: мы не пойдем на приступ. Дадим этим черномазым подойти на расстояние выстрела, и тогда угостим их залпом. Они убегут от нашего огня; тогда-то нужно будет гнаться за ними по пятам и достигнуть вместе с ними ворот города. Я рассчитываю на бешеный натиск.

— Верно! — вскричал Жан-Мари, потрясая своей шляпой. — Да здравствует командир!

Бюсси дружественно взглянул на него и сделал ему знак одобрения.

— Пусть хорошенько смотрят за лестницами! — сказал он и удалился.

Как он и предвидел, армия Магомета-Али расстроила свои ряды и рассыпалась перед французской артиллерией, чтобы бегом взобраться по тропинкам горы. Но Бюсси следовал за ней по пятам, почти касаясь шпагой спины бежавших; скорее казалось, что он гнал их, нежели преследовал.

Дело было в том, чтобы не дать им снова закрыть ворота Женжи, в которые они бросались в беспорядке, давя друг друга и топча ногами тех, кто падал. Но они поняли намерения осаждающих и, не обращая внимания на отстававших, внезапно захлопнули тяжелые двери из индийского дуба, окованные железом и утыканные гвоздями. Отброшенные таким образом, несчастные упали на колени, бросая свое оружие. Их взяли в плен; но план не удался.

С зубчатой стены по французам открыли страшный огонь. В них стреляли из пушек почти в упор, тогда как они не могли отвечать. Многие пали. Поднялся ропот.

— Оставаться здесь, значит учинить резню! — сказал Кержан, подходя к Бюсси.

— Мы здесь и не останемся, — отвечал молодой начальник. — Скорей петарду, чтобы взорвать эти ворота!

Несколько солдат приблизились к воротам, но отступили под градом картечи.

Бюсси вырвал у них из рук легкую пушку, бросился к воротам и, став на одно колено, не торопясь, с величайшим вниманием расположил петарду на надлежащем расстоянии от массивной двери, затем поджег фитиль и отошел.

После взрыва дверь треснула в двух местах. Ее разнесли топорами, и французы, отбрасывая ее защитников, проникли под своды с криками торжества.

В городе Бюсси велел забаррикадировать узкие улицы телегами и всем, что попадалось под руку, и поставить у входа самых широких улиц четыре полевые орудия, которые удалось поднять на эту высоту. Во французов стреляли из окон, но это бы еще ничего: с крепостей трех гор началась пальба; обстреливали уголок города, которым завладели победители.

К счастью, наступила ночь, и выстрелы стали не так метки. Французы старались укрыться как можно лучше и беспрерывно отвечали на выстрелы четырьмя пушками и мушкетами. Тем не менее положение их было очень опасное. Что будет днем, когда крепости на горах и укрепления города будут без промаха осыпать пулями эту неприкрытую горсточку солдат? Значит, нужно отступить, снова спуститься в долину? Такой начальник, как Бюсси, не мог допустить этого. В таком случае, нужно взять три крепости с цепью их редутов?