Вскоре царица отдала приказание остановиться. Слонов поставили в круг. Все сошли на землю; и принцессы группами весело рассыпались по лесу, между тем как Урваси удалилась с Лилой, сделав знак, что она хочет остаться одна.
В это время, когда они пошли по тропинке в рощицу азок, человек, весь запыхавшийся, сделал знак принцессе, не смея приблизиться из уважения к царице. Лила вскрикнула, заметив его.
— Ах, моя царица! Позволь мне говорить с этим посланцем!
И, не дождавшись позволения, она бросилась к нему.
Урваси, которая глазами следила за принцессой, видела, как человек вручил ей письмо, которое она быстро прочла. Потом он протянул ей стилет и пальмовый лист и, став на колени, подставил ей спину вместо стола. Лила написала в ответ несколько слов и дала наставление посланцу, который скрылся бегом.
Принцесса возвратилась очень взволнованная, но молчала. Она заткнула письмо за свой пояс из драгоценных камней, так что виднелся уголок его, белизна которого с непобедимой силой привлекала взор царицы. Но она не хотела расспрашивать своего друга, будучи слишком скромной по привычке.
Лила рвала цветы для жертвоприношения, и ноги ее утопали в упавших лепестках.
Пурпуровая азока, которая, казалось, была покрыта коралловыми шариками, раскидывалась зонтиком над богом Любви. Он был сделан из мрамора, разрисованного красками и золотом, и сидел верхом на исполинском попугае, улыбаясь из-под своей прозрачной шапки; он натягивал лук, сделанный из сахарного тростника, с тетивой из золотых пчел. Пять стрел, которыми он поражает каждое из пяти чувств, выставлялись из колчана и были украшены каждая особым цветом: стрела, которая поражает зрение, была украшена царской чампакой ослепительной красоты; поражающая слух, была украшена цветком мангового дерева, любимым певчими птицами; обоняние поражал кетака, со своим одуряющим запахом; осязание — кезаря со своими лепестками, шелковистыми, как щеки молодой девушки; вкус — бильва, с плодом сочным, как поцелуй.
Рядом с богом Любви стояла его подруга, Весна, а перед ним на коленях — его две супруги: Ради (Сладострастие) и Прити (Привязанность).
Лила приблизилась с целой охапкой цветущих веток и принялась ходить вокруг статуи, произнося вполголоса священный «мантран». Царица смотрела на нее, прислонившись к дереву, и главным образом следила за ее волнением и смущением, которые овладели ею с тех пор, как она получила письмо, которое было закрыто теперь охапкой цветов; у Лилы щеки то краснели, то бледнели; глаза блестели от радости; губы были полуоткрыты от волнения.
«На что же она надеется? — спрашивала себя Урваси. — Нет сомнения, что это послание от него. Она горит нетерпением, но отчего?»
Теперь, став на колени у подножия статуи, Лила положила свое приношение.
— Так как же, царица? — сказала она, покончив с этим. — Разве ты не боишься гнева Кама-Дэвы, приближаясь к нему, даже не поклонившись?
— Раз закон, который он предписывает, будет для меня только печальной обязанностью, и моя судьба решена, зачем же я буду поклоняться этому божеству и что я могу просить у него?
— Попроси его, по крайней мере, пощадить тебя! — вскричала принцесса. — Ты знаешь, на что способен этот сын Брамы, который испробовал свои первые стрелы на своем отце, заставив повелителя богов влюбиться в собственную дочь. Он может сделать самые невозможные вещи. Если бы он захотел, то заставил бы тебя полюбить Панх-Анана.
Царица принялась смеяться, качая головой.
— Я этому не верю.
— Несчастная! Не верить богу богов и не предупредить его мести ни малейшей жертвой!
— Ну, так вот! — сказала царица.
И, немного колеблясь, Урваси приблизилась с протянутым голубым лотосом, который держала кончиками пальцев.
Она положила цветок на мраморный цоколь и в то же время устремила на прекрасного, смеющегося юношу долгий взгляд, в котором высказывалась невольная мольба.
— Теперь я спокойна, — сказала Лила, облегченно вздохнув. — Я боялась, что ты будешь враждовать с всемогущим Кама-Дэвой, потому что я верю теперь в него и убеждена, что он творит чудеса.
— Он однако забыл предупредить тебя, что сейчас ты уронила это таинственное письмо, которое так заботливо прятала за поясом.
Урваси толкнула кончиком своей ноги упавшее на землю письмо. Принцесса быстро подняла его.
— В этом письме заключается именно чудо, — сказала она. — Если бы ты хотела прочесть его, то убедилась бы в этом.
— Посмотрим, — сказала царица, не стараясь скрыть своего нетерпения и любопытства.
Она взяла письмо и держала в руке, прежде чем вскрыть; она с любопытством рассматривала восковую печать, изображавшую герб и над ним корону.
— Что это такое? — сказала она. — Я вижу пряжки; и что значит эта корона из драгоценных камней и листьев?
— Это, без сомнения, знаки царского происхождения.
Но Урваси уже не слушала: она вскрыла письмо и жадно читала его.
«Ты для меня слаще Прити, утешительнее Майи, о моя принцесса; и ты можешь быть уверена, что никакие сочинения поэтов не читались так страстно, как твои. Но мне понадобилось бы много, много дней, чтоб выразить все, что я испытываю. Да и зачем писать, когда я могу все это сказать тебе своими собственными устами? Да, Лила, у меня есть эта чудная надежда, которая заставляет меня дрожать от нетерпения.
Послушай: я сопровождаю царя Декана, который должен вступить во владение столицей, и путь мой лежит в нескольких милях от Бангалора! Ты понимаешь, что быть так близко и проехать мимо — свыше моих сил. Пусть царь думает, что хочет, но я убегу; я хочу подышать еще немного этим воздухом, более живительным для меня, чем амрита богов; я хочу сорвать один цветок с куста, пучок травы с земли, еще раз на минуту увидеть это место, этот дворец, благодаря которому весь остальной мир для меня жестокое изгнание.
Я слишком хорошо знаю доброту твоего сердца, чтобы не быть уверенным, что ты сделаешь невозможное, чтобы устроить мне свидание. Можешь ли ты сделать еще больше? Я не смею ни надеяться, ни просить тебя об этом.
Я прибуду через несколько минут после моего письма. Пусть посланный, который принесет твой ответ, проведет меня к тебе, не теряя ни минуты. Увы! Я не могу урвать у моих обязанностей больше часа».
Лила прикинулась, что приняла за гнев бледность и волнение царицы, и бросилась к ее ногам с умоляющим видом.
— Ах, прости! — воскликнула она. — Я не могла устоять против его просьбы; не получив твоего разрешения, я уступила неотразимому влечению моего сердца.
— Что же ты сделала?
— Я сделала то, о чем он просил меня: я приказала посланному провести его ко мне, в нескольких шагах отсюда.
— Сюда! Он придет сюда!
Царица невольно поднесла руку к сердцу, чтобы удержать его беспорядочное биение.
— Какая опасность! — прибавила она.
— Никто его не увидит, — возразила Лила. — Я велела посланному провести его окольными тропинками; и он останется, увы, так мало, что не успеют узнать о его присутствии.
— Ну хорошо, иди! — сказала Урваси с лихорадочной поспешностью. — Я не хочу, чтобы ты потеряла хотя одну из этих столь дорогих тебе минут. Может быть, он уже там.
— Нет еще: мой посланный должен предупредить меня, подражая крику майны, как только он придет.
В рощице азок были устроены вокруг дерновые скамейки, усыпанные лепестками. Царица опустилась на одну из них, как бы охваченная непреодолимой усталостью. Лила опустилась перед ней на колени и обвила ее стан руками.
— Ты добрая, — сказала она. — Ты не бранишь меня, ты не хочешь, чтобы моя радость была отравлена горечью. Но умоляю тебя, будь еще милосерднее. Посмотри, как Кама-Дэва, которого называют таким жестоким, сострадателен к ранам, которые он наносит: по одному желанию моей молитвы, прежде даже, чем жертва была у его ног, он услышал мое самое дорогое желание. Поступи, как он: царица может брать пример с бога. Пусть твое присутствие будет живительной росой для того, кто по твоей вине сгорает, охваченный пламенем.