Все трое встали, как только мы подошли к столику.

– Какие джентльмены, – отметила я, взглянув на Луну.

– Как-то так, – она выдвинула для себя стул. – Почему бы вам, ребят, не вставать, когда я лишь в дверь вхожу?

– Это слишком часто происходит, – ответил Джош. – Ты вечно входишь и выходишь, будто шило в одном месте.

Луна закатила глаза и села, в то время как ко мне подошёл Джеймс, чтобы обнять.

– Кто в семействе Феррис самый маленький? – спросил он, сжимая меня так крепко, что мне оставалось только выдохнуть.

– Я не маленькая, – ответила я, как только он выпустил меня.

Потом я пожала руку Джошу, а за ним и Арчеру. Несмотря на то, что мы уже встречались, рукопожатия сопровождались традиционной игрой в вежливость. Джош был афроамериканцем со светло-коричневой кожей и тёмными глазами. У него были настолько длинные и тонкие пальцы, что в покое они были похожи на руки скульптуры (но раз он ударник, значит это вряд ли). Что касается Арчера, то он был выше меня на полголовы, у него были тёмно-русые волосы, завивавшиеся в основании шеи, и глаза цвета морской синевы.

Я села между ними двоими, и, развернув салфетку, положила её к себе на колени. Просто от нечего делать.

– Надолго приехала? – спросил Арчер, слегка склонившись ко мне, и я почувствовала, как тоже стала склоняться к нему.

У меня резко пересохли губы, и мне пришлось мысленно запретить себе лезть в сумочку за бальзамом для губ.

– До вторника, – ответила я.

– Прям как название той группы из восьмидесятых! – воскликнул Джош.

Я посмотрела на него. Он воодушевлённо кивал головой.

– Основной вокал – Эйми Ман.

– Мм, ага, – я улыбнулась.

– Он пытается впечатлить тебя своими энциклопедическими познаниями в музыке, – съехидничал Арчер.

– А ты думаешь, она не знает, кто такая Эйми Ман? – спросила Луна Джоша. – Наша мать – Мэг Фэррис. Великий мастер учил нас.

Сестра покачала головой и поправилась:

– Мастерица.

Она ещё немного подумала.

– Она даже вроде дружила с Эйми.

Джош пожал плечами.

– Вопросов нет.

– Короче, как я уже сказала, мне нужно вернуться домой к началу учёбы.

– А я думал, ты немного старше, чем вся эта хрень, – сказал Джош, на что сестра издала резкий и громкий смешок, из-за которого пара за соседним столиком обернулась на нас.

– Простите, – сказала им Луна, улыбаясь во все свои идеальные белоснежные зубы, и их угрюмые физиономии в раз засияли улыбками. Неукротимые чары Луны Феррис снова сделали своё дело.

– Ей как минимум пятнадцать, – сказал Джеймс громким шёпотом.

Арчер ухмыльнулся, но от комментариев воздержался.

– Ха-ха, – сказала я одним словом, а вовсе не смеясь. – Это что, камеди-шоу «Луна и The Moons»? Заранее репетировали?

– О, да, круглыми сутками, – сказал Джош очень серьёзным голосом. – Так сколько же тебе, малютка Фэррис?

– Можешь называть меня Фиби, – сказала я одновременно с Луной, прошептавшей: «Фифи», – прикрывая рот рукой.

– Семнадцать лет и три недели. Я уже не девятиклассница, а активистка выпускного класса.

– Прямо как я когда-то! – воскликнула Луна. – Мило. А ты помнишь первый день в девятом классе? Ты вся такая малепусенькая симпатяшка, прям куколка. А теперь – совсем большая стала.

И сделала вид, будто плачет в платок.

– Ага, помню, как ты тогда напугала всех моих одноклассников, раздавая свои приказания.

Это было преувеличением, но я хотела посмотреть, что на это скажет Луна.

– Так я хотела их вдохновить, – ответила Луна.

– Да, малыш, ты это умеешь, – сказал Джеймс, глядя на неё. Хоть эта ремарка и была похожа на подкол, его слова прозвучали очень искренне.

– О-о-у-у, – пропела Луна, подаваясь вперёд, чтобы чмокнуть его.

Я повернулась к Арчеру.

– И как вы их выносите? – спросила я.

– Они обычно вполне сносные, – сказал он. – Мы пол лета провели вместе в фургоне. Так что успели друг другу надоесть. Ты для нас свежая кровь.

– Луна уже все уши нам прожужжала про тебя, – сказал Джош. – Неделями трещит, если не месяцами.

Я посмотрела на Луну.

– Серьёзно?

– Наверное, я просто очень обрадовалась твоему приезду.

Сидя здесь с Луной, сложно было не представить себе, как это могло быть у моих родителей. А выбирался ли «Shelter» в рестораны индийской кухни? Может, они и смеялись, как мы? Мама дружила с Картером и Дэном, ещё когда они были подростками, и они так хорошо поладили с отцом, что даже потом играли для его сольного проекта после распада группы. Единственный человек, кто мог бы знать наверняка – кроме моего отца – это тётя Кит, но я никогда не спрашивала её. Даже не знаю, почему. Когда Луна была совсем крохой и даже позднее – после того, как родилась я – тётя Кит сопровождала нас в турах группы. Присматривала за нами. На протяжении почти четырёх лет гастролей, по паре месяцев за раз. Луна говорила, что помнит то время отрывками: как спала в кровати отеля, как смотрела из окна нашего автобуса на шоссе, как слушала саунд-чек при неоновом освещении какого-то клуба. Я же ничегошеньки не помнила.

Однажды, когда мы навещали Кит в Вашингтоне, она показала нам несколько фотографий с выступлений. Пока мама была в душе, тетя разложила для нас по столу фотографии с первого тура после рождения Луны. Он завершился на западном побережье. Те фотографии как будто были сделаны в последний момент, с привязанной к маминой груди крошкой Луной. Там же была и башня Спейс-Нидл, устремлявшая свой шпиль в облака. И перегруженный высотными зданиями горизонт города, мокрого от дождя. Паромы, дома, вода, всё было серым. Мама слишком рано вышла из ванной, поэтому мы успели лишь мельком посмотреть на фотографии, оттого они казались мне чем-то большим, чем просто фото. Они словно стали моими воспоминаниями, пусть меня даже не было на них.

За столом теперь шёл спор о том, какой из альбомов «Beatles» самый лучший. Джош и Джеймс считали, что «Revolver», Луна отстаивала мнение, что это «The White Album», а я смотрела на них с улыбкой на лице. Я взглянула на Арчера.

– «Let it be», – сказал он, но услышала только я. – Жаль, конечно, что они поругались и распались потом, но именно это сделало их такими великими, – парень улыбнулся. – Ладно, на эту неделю я свой выбор сделал, – он посмотрел на меня. – Этот спор слишком затянулся.

– Уважаю твой выбор, – сказала я. – Мне бы тоже было сложно выбрать между, к примеру, «I’ve Got a Feeling», «Don’t Let Me Down» и «Let It Be».

Он кивнул. Да, я выпендривалась, желая доказать ему, что мне тоже есть, что сказать кучке заумных музыкантов. Луна действительно права: наша мама хорошо нас научила.

– Так что же ты делала всё лето? – спросил Арчер.

– Работала в кофейне, преимущественно.

Я перекатывала вилку между пальцами, отчего та постукивала по моей тарелке.

– Мама таскала меня по каким-то художественным музеям в районе Фингер-Лейкс. И в Торонто.

Я пыталась вспомнить что-нибудь из той поездки.

– Встретили там художника, который любит рисовать мамины стопы.

– Стопы? – удивился Арчер.

– Ну, да. По-видимому, у неё были красивые стопы, которые теперь стали просто стопами.

Не знаю, почему я заговорила об этом. От смущения у меня загорелись щёки.

– И всё же, большую часть времени в Баффало я провела за приготовлением латте.

– Я люблю латте.

– К латте претензий нет. Но когда делаешь его долгое время, оно перестаёт казаться чем-то, что предназначено для питья. Оно перестаёт казаться реальным.

Я опустила взгляд. По центру стола была постелена скатерть-дорожка, да так затейливо вышита, что мне захотелось спрятать её в надёжное место, где на неё точно никто не прольёт индийский соус. Я провела пальцем по вышивке.

– Когда я думаю об этом, то понимаю, что не таким уж реальным вспоминается мне это лето.

Арчер улыбнулся и сказал:

– Прекрасно тебя понимаю. Мне и сейчас всё кажется не совсем реальным.