– Да.

Спустя ещё несколько минут она вышла со всеми тремя палочками. Она потрясла ими, сжав между пальцев, держа вверх, и я увидела, что все они показывали всего одну розовую полоску.

– Все отрицательные, – сказала она, и от облегчения с сердца, наконец, спал тот зажим, как от обвивающей меня анаконды. На меня тут же навалилась усталость, и я легла на диван.

– Можешь мне их не показывать. Оставь палочки в ванной, пожалуйста.

– А давай вставим их в рамку, – сказала она.

Несмотря на её порозовевшие щёки и улыбку, глаза у неё были грустными, блестящими, как у мамы, когда она знала, что всё летит ко всем чертям, но не хотела этого признавать. Она взяла палочки и коробки и положила их обратно в пакет. Затем она пошла на кухню и выбросила в мусорку под раковиной, умяв их поглубже в ведро. Вымыв руки, она вернулась в комнату.

– Хочешь, я могу сходить за едой? – спросила я. – Я могла бы снова сходить в то тайское место, взять роллов, красное карри и что ещё, кокосовый суп? – я вернулась полчаса назад, но уже начала чувствовать давление стен. Можно было списать на разницу габаритов квартирки и Нью-Йорка. – Или индийскую кухню? Чесночный наан и малай-кофта?

– Я не хочу есть, – сказала Луна.

Она снова легла на диван и задрала босые ноги на спинку, держа упаковку M&M's за край, смяв упаковку.

– Был один случай, в июне, где-то в Висконсине. Было поздно, и мы не могли найти гостиницу, поэтому решили переночевать в машине. Но я не могла уснуть, – сестра покачала головой. – Было ужасно душно. Казалось, я и дышать не могла. Тогда я вышла из машины. Выбралась через окно, не открывая дверь, чтобы никого не разбудить, и легла прямо на траву с краю парковки, – она остановилась, восстанавливая события в памяти. – Но я и там не могла уснуть, зато могла дышать. Я считала звёзды около двух часов. Джеймс совсем обезумел, когда проснулся и не увидел меня на пассажирском сиденье, – она улыбалась.

– Вот каково было раньше, – добавила она. – А теперь я чувствую себя так, словно могу видеть звёзды.

С улицы послышались три громких и резких машинных гудка. Потом хлопнули дверью, и машина унеслась туда, куда её повез человек за рулём.

– Как давно ты знаешь? Я имею ввиду, как давно начала подозревать?

– Две недели, – сестра убрала с лица пряди. – Около того. У меня никогда не было регулярных месячных, но я пару раз забывала принять противозачаточные, – она посмотрела на меня. – Знаю, это так глупо. Пожалуйста, никогда так не тупи.

Я подумала о моих непонятных недоотношениях с Бэном или о том, как Арчер вышел из репетиционной базы много часов назад и до сих пор не позвонил.

– Ну, до этого я ещё не добралась.

– Это хорошо. Очень хорошо, – она вскрыла упаковку и высыпала несколько конфеток «M&M''s» в ладошку. – Я бы и не стала добираться, – сказала она, не глядя на меня. Она явно имела в виду ребёнка.

– Ну, да.

– Я не мама, – сказала она, уже второй раз за эту неделю. На этот раз в её голосе было меньше уверенности. Слова прозвучали нерешительно и тихо.

Я кивнула, но она всё равно так и не смотрела на меня.

– Интересно, а как это было у неё, – сказала я.

– Ты о чём?

– Когда мама узнала, что беременна тобой. В смысле, наверное, после того, как они снялись для обложки «SPIN», после того, как их альбом так раскупался, а потом ... – я не знала, как закончить фразу.

Луна села.

– А потом она сделала тест на беременность в номере отеля в Сиэттле, и тут она узнала обо мне, – она стала порхать пальцами в воздухе.

– Видимо. Потом ты родилась. Но как ты можешь знать, где она была, когда узнала о тебе?

Луна подтянула под себя ноги.

– Она однажды рассказала мне. У них всё равно тем вечером был концерт, несмотря на то, что её вырвало за сценой за десять минут до выхода, – она сгримасничала. – Она сказала, что была очень рада этому. Но я не знаю, верить ей или нет. Как она могла быть рада?

– Не знаю. Она так легко от всего отказалась. Не думаю, что маму вообще когда-либо заботило, звезда она или нет. Может, она была к этому готова.

Луна застыла в одном положении, размышляя над этим.

– Может.

– В любом случае, это же я стала самой большой ошибкой?

– Что? – Луна повернулась ко мне лицом и впервые за это время посмотрела прямо мне в глаза.

– Именно это ты сказала мне, в детстве. Ты сказала, что ты была случайностью, а я – ошибкой.

У Луны округлились глаза.

– Чего? Чёрт, Фи! Прости меня за это, – она вздохнула. – Я не это имела в виду. Я даже не помню, что говорила это.

– Всё нормально, – сказала я, хоть это и было не совсем так.

– А знаешь, Фиби, я подумала, что если кто и может понять отца, то это ты, – она посмотрела на меня, сузив глаза, – ты знаешь, каково это.

– И я понимаю. Но это не значит, что мне не интересна его жизнь, – я нагнулась, чтобы открыть сумку. Журнал по-прежнему лежал во внутреннем кармане. Ждал. Думаю, пришёл, наконец, час, чтобы достать его. Я протянула его ей.

– Вот, взгляни.

И она посмотрела. Луна держала журнал обеими руками и изучала его так, словно заголовки были написаны на другом языке, который она знала когда-то, но со временем забыла.

– Я никогда этого не видела. В смысле, вот так, вживую. Откуда он у тебя?

– С «eBay». Знаю, это глупо, но я просто подумала, что если возьму его в руки, то смогу лучше всё понять. Но это не особо помогло, – я положила ладони на щёки. Они были горячими.

Луна дотронулась указательным пальцем до заголовка «Первая девушка на Луне».

– Зато помогает мне, – сказала она.

– И как?

– Не знаю. Мне просто хорошо, – сестра начала приглаживать левой рукой складки обложки. Так же, как я. – Приятно видеть их такими. Смотрю на них и понимаю, что всё будет хорошо.

– Но как же это, ведь для них это ничем хорошим не кончилось.

Она подняла журнал выше и сощурилась на фото родителей.

– Ну, хоть они и расстались, мы здесь, и у нас всё хорошо. Я права?

– Конечно, – ответила я почти искренне.

Она посмотрела на меня, наморщив брови.

– Не могла просто сказать мне, что ходила к нему? – в её вопросе не слышался упрёк, скорее любопытство, и у меня не возникло желания оправдываться. Я просто попробовала объяснить.

– Я думала тебе сказать, но решила, что тебе не захочется об этом слышать. К тому же, это всё равно не было чем-то особенным. Мне просто было любопытно.

– Ты говорила с ним?

– Совсем чуть-чуть. Он в основном показывал Арчеру студию. Отец тогда записывал девушку с розовыми прядями в волосах. Хотя она была ничего.

– А сколько ей лет?

– Постарше тебя. Может, двадцать восемь. Её, вроде, зовут Прю.

Я на мгновение закрыла глаза, чтобы вызвать в памяти запах папиной студии, аппаратуру, усилители, запах жжёных кабелей и проводов.

– Да ты сама ни разу не обмолвилась о том, что он приходил к тебе на концерт.

– Да, так получилось. Прости меня.

– Ты говорила, что не видела его, пока жила в Нью-Йорке.

Луна помотала головой.

– Я сказала, что не разговаривала с ним. Да и не видела. После выступления я сидела в уборной, пока он не ушёл, – она открыла журнал и начала листать. – Прю тогда выступала с нами.

– Страница семьдесят семь, – сказала я, и это напомнило мне о Джессике из самолёта и о том, как я притворялась кем-то, кем я не была. Но это была настоящая я: дочь двух людей, которые смогли какое-то время удерживать на плаву группу, но не смогли сохранить семью и на несколько лет. Я была скрытной, но преданной. Собранной, но запутавшейся. Потерянной, но найденной, и слегка озлобленной. И я была очень... очень терпеливой. Да, вот какой я была. И на сегодня этого было достаточно.

– Может, Прю и ничего, но она подошла ко мне, после того, как он ушёл, и сказала: «Как должно быть здорово, иметь такого отца!» – Луна скорчила презрительную гримасу. – Это после пятнадцати-то минут общения с ним? Видимо, он сказал ей, что ему понравилось, как она поёт. Я тогда решила, что он просто заигрывал с ней, но он, оказывается, был серьёзен. Раз они работают вместе.