«Черт его дери, этот противогаз, - думал Миша, приближаясь к детскому саду. - Какой он тяжёлый, даже плечо ноет. Надо было оставить в кубрике». Мальчик перехватил узел в другую руку и поправил противогаз.

В детском саду его встретили, как всегда, приветливо. Заведующей не было, но воспитательница, узнав о цели прихода, сама привела Люсю.

- Здравствуй, Люсенька! - Девочка по привычке подставила щеку. - Как ты живёшь?

- Хорошо.

- Сегодня я тебе целую кучу новостей принёс. Папа письмо прислал. Слышишь, Люся?

- Слышу.

- Он па фронте за нас воюет. Слышишь?

- Слышу.

- А почему ты не радуешься?

- Я радуюсь.

Воспитательница с улыбкой слушала этот диалог, переглядываясь с бухгалтером Марией Ивановной.

- Хочешь, я тебе письмо прочитаю? - предложил Миша.

- Хочу.

Он медленно прочитал письмо. Люся слушала внимательно, но не выражала при этом ни особой радости, ни печали. Миша не понимал, что она отвыкла от него, плохо помнит отца и к тому же стесняется посторонних.

Через десять минут после ухода брага, когда Люся вернётся к своим подругам, все эти новости будут шумно обсуждаться детворой. «Люсин папа жив! На фронте! Люсин брат приходил! Он моряк, на лодке катается!»

Свидание с братом было всегда большим событием, и Люся ходила героиней дня, пока детей не отвлекало какое-нибудь новое происшествие.

Миша этого не знал.

- Я папе ответ написал… От тебя тоже послал привет. Ты бы нарисовала ему что-нибудь на бумажке, а я пошлю… Ладно? В следующий раз приготовь. Слышишь?

- Я наши самолёты нарисую.

- Ну, хоть самолёты.

- Или танки на колёсах.

- Ну вот… А теперь надо будет примерить твои обновки. Я тебе обещал одежду купить. Моё слово - закон!

Миша развязал узел и начал раскладывать вещи. Противогаз мешал, сползал на бок. Он снял его и повесил на спинку стула, на котором сидела Мария Ивановна.

- Заботливый у тебя брат, Люся, - сказала воспитательница, принимаясь за дело. - Снимай ботинки.

Из кухни пришла кладовщица, увидела подарки и заахала.

- Это не всё, - гордо сказал Миша. - Дома остались перчатки, валенки и ещё что-то…

Женщины захлопотали вокруг девочки. Не утерпела и Мария Ивановна. Но как только она встала, стул с висевшим на спинке противогазом упал. Она подняла стул, а противогаз положила тут же на скамейку.

Через несколько минут переодетая Люся, по просьбе женщин, ходила по комнате, поворачивалась, приседала, наклонялась. В канцелярию зашли ещё две няни и повариха, благоволившая к Мише за кошку. Затем на девочку надели верхнюю одежду, и снова Миша краснел от смущения, не зная, куда деваться от похвал.

- Ну и брат у тебя, Люся! Пойди поблагодари его, - говорила повариха, - скажи: «Спасибо, братик», - обними его…

Люся подошла к Мише. Лицо девочки светилось счастьем, гордостью за брата. Она не знала, что сказать, но всякие слова её показались бы Мише лишними.

- Ладно, Люсенька. Чего уж там благодарить! Ты ведь мне родная. Лососку вместе ловили, - сказал он, потирая нос, но все же нагнулся и сам поцеловал сестрёнку. Потом, вспомнив про лососку, передал свёрток поварихе. - Вот, угостите ребятишек. Тут много…

- Да ты поел бы сам, милый! - всполошилась повариха. Но Миша не стал слушать и заторопился. Делать больше было нечего. Он попрощался с сестрой и присутствующими, взял противогаз и вышел на улицу.

По-прежнему моросил дождь.

Брюнет поджидал Кренделя за углом.

- Ну, как?

- Все в порядке.

- Ты ему лично передал?

- Понятно лично.

- А что так долго?

- Так его же не было. Он к Горскому ездил.

- Долго. С какой стороны он пришёл?

- С трамвайной остановки.

- Ну, идём.

Брюнет ещё медлил сообщить Кренделю про украденное у Миши письмо. Вор с удивлением присматривался к атаману. Брюнет явно нервничал.

- Куда сейчас? - спросил вор.

- К Горскому.

- На трамвае?

- Ну ясно, не пешком. Чего ты глупости спрашиваешь?

Переулками они прошли к Литейному проспекту и здесь сели на трамвай. Всю дорогу Брюнет молчал, кусая губы.

- Вот что, Крендель, - сказал он, когда они вышли и приблизились к переулку. - Я перейду на ту сторону и подожду. Ты иди к Виктору Георгиевичу, скажи ему, что у меня есть важное дело. Пусть выйдет на улицу. Понял?

- Так идём лучше к нему.

- Не твоё дело, дурак. Делай, что приказано!

Крендель пожал плечами, но спорить не стал. Он свернул в переулок и направился к дому. Брюнет перешёл на другую сторону улицы и остановился у стены. Внутри у него все дрожало, не то от злобы, не то от сырости, проникавшей под одежду. Он с утра был на ногах ц ещё ничего не ел.

Прошло четверть часа.

С минуты на минуту должна была появиться знакомая фигура. Прошло ещё десять минут. В голову полезли тревожные мысли: «Что там случилось? Если Горского нет дома, то Крендель давно должен вернуться. А может быть, этот кретин сидит на лестнице и ждёт?»

Сегодня Брюнета вдвойне раздражали эти люди, с которыми волей-неволей ему пришлось водиться. Ему ничего не стоило завербовать их и делать с ними что заблагорассудится. Воры слепо верили, подчинялись ему, и за это он презирал их от всей души.

Вот уже полчаса прошло с момента ухода Кренделя, а он все не возвращался.

Наконец подозрение перешло в уверенность: «Горский арестован. Кренделя задержали…»

Отправляя вора в квартиру Горского, Брюнет предусматривал опасность, - за квартирой могли следить. Он думал о том, чтобы не попасться… А пока он на свободе, он будет бороться до последней возможности.

Брюнет оглянулся; на трамвайной остановке стояли три человека, по улице шли одиночки, - как будто за ним никто не следит. Он быстро дошёл до угла, завернул и прижался к стене. Осторожно выглянул. По-прежнему никого. Со слабой надеждой подождал ещё минут десять, не спуская глаз с переулка. Но ни Крендель, ни Горский не выходили. «Конечно, попались, - решил он. - Об этих скотах теперь заботиться нечего - Надо предупредить остальных».

Миша нервничал, ожидая трамвая. Наконец трамвай подошёл. Мальчик влез в вагон и нетерпеливо попросил какого-то человека в военно-морской форме сказать, который час.

Моряк недовольно проворчал что-то о сырости, но, отряхнув капли с рукава шинели, достал часы.

- Без десяти пять.

- Спасибо.

Миша успокоился. До прихода Буракова ещё целый час. Теперь можно не спешить. Правда, приказание Брюнета явиться к семи часам на Фонтанку сжимало сроки, но Бураков, может быть, пойдёт его проводить, и на ходу Миша успеет рассказать о своей поездке на Молококомбинат.

Подходя к судну, Миша заметил фигуру человека, нервно прохаживающегося взад и вперёд по набережной. Человек окликнул мальчика, прежде чем тот его узнал.

- Миша! Наконец-то! Живой и невредимый. Очень я за тебя волновался. Ты бы хоть сообщил кому нибудь, куда уходишь, - сказал Бураков, облегчённо вздыхая.

- Я же не опоздал, товарищ Бураков. Вы хотели к шести часам прийти.

- Да, да, пришёл пораньше. Боялся за тебя. Ну, а теперь скажи мне, ты письмо отцу писал?

- Писал… - с недоумением ответил Миша.

- Где оно?

- Первое отправил, а второе потерял.

- Ошибаешься, голубчик. Ты его не потерял. Что ты там написал?

- Ничего особенного.

- А вспомни-ка… Не писал ты, что шайку немецких бандитов выловил?

- Не-ет… Что вы? - возмутился Миша, но сейчас же осёкся. - Хотя…

- То-то и оно… «хотя»… Вот это «хотя» нам помешало, и тебе дорого могло стоить, - сказал Бураков.

Видя. что мальчик не может догадаться, в чем дело, он разъяснил, что письмо украла Нюся у него из кармана.

Было заметно, как побледнел Миша.

- Ведь я предупреждал тебя, - продолжал Бураков. - Малейшая неосторожность, одно ошибочное слово - и все пропало…