— Зачем вы пришли? Не потому ли, что считаете меня доступной?

Эти слова, это трагическое спокойствие вопроса отрезвили его. Возбуждение и чувство гордости оставили его; он неожиданно столкнулся с тем, на что никак не рассчитывал, — с возможностью такого равнодушия в их отношениях.

Он стоял, глядя прямо на нее, и не мог произнести ни слова.

Филиппа заговорила слегка дрожащим, изменившимся голосом, в котором звучала искренность:

— Я сказала то, чего я не думала, — вы сами это знаете.

Если бы она обратилась к нему со словами: «Я люблю вас», — это бы не так тронуло его, как то, что она сказала.

Он подошел к ней и стал на колени, и в эту минуту он был так близок к тому, чтобы расплакаться, как никогда со времени своего раннего детства. Он сказал прерывающимся голосом:

— Простите меня — я был груб.

Он еще не прикоснулся к ней и вдруг увидел, что она почти плачет, но старается улыбкой скрыть слезы.

Последние остатки самообладания покинули его, когда он увидел ее влажные ресницы; лицо его побледнело, голубые глаза стали почти черными, и он нерешительно протянул руку.

Его рука коснулась платья Филиппы, скользнула по ее руке, разжала ее; их ладони соприкоснулись, его возбужденное лицо ближе наклонилось к ее лицу. Молодая любовь взывала к молодой любви, свежие губы тянулись к свежим губам, и в глазах светились робость и желание.

Наконец Арчи сказал страстным и сдавленным шепотом:

— Моя прекрасная, моя любимая…

Потом, когда сладостное безумие первых поцелуев оставило их и они сидели, прижавшись щекой к щеке, глядя, как надвигались сумерки и зажигались, один за другим, маленькие огоньки на противоположной стороне бухты, Филиппа неожиданно сказала:

— Приложи свою голову к моему сердцу.

Она прижала его голову к своей груди, снова ощущая дорогую ей теплоту, снова тронутая той удивительной нежностью, которую она только что испытала

— Я так ждала этого, — сказала она Арчи, — потому что в ту ночь, когда ты сделал первый шаг, я заставила тебя уйти только потому, что я боялась себя, боялась позволить себе остаться с тобой.

— Значит, ты меня уже тогда любила, с того момента, как и я тебя?

— Мне кажется, что да, но я не хотела признаться в этом, потому что… — Она замялась.

— Потому что ты считала, что у меня дурные мысли, — мрачно вставил Арчи; теперь ему казалось невозможным, что он когда-либо мог думать о Филиппе легко и двусмысленно; ему стало стыдно. — Да, у меня действительно были скверные мысли о тебе, — сказал он угрюмо, — я этого не скрываю от тебя. Я считаю, что моим оправданием может служить то, что я верил слухам, совершенно не размышляя.

Он слегла отодвинулся от нее и посмотрел ей прямо в глаза.

— Тот человек, которым я был раньше, теперь мне кажется даже не существовавшим, а существует только тот, которым я стал, который любит тебя и сейчас здесь с тобой. О, если бы я мог выразить то, чем я полон сейчас, заставить тебя чувствовать то, что ты во мне вызываешь, сказать, как я робею и преклоняюсь перед тобой и как я горжусь тобой! Ты завладела всем моим существом и целиком поглотила меня. Новый мир открылся для меня, мир, в котором нет несчастья и безверья, нет страданий и тоски, потому что я нашел тебя, люблю тебя!

Филиппа положила свою руку в его, и их пальцы сплелись.

— Милый мой! Пусть это звучит невероятно, бессмысленно, но это все-таки правда. Я никогда, никогда раньше не любила.

Я никогда не знала этого чувства. Раньше я никогда не смогла бы понять, что ты хотел сказать, когда говорил о преклонении и гордости и об открывающемся для тебя новом мире. Раньше эти слова мне казались бы очень трогательными, но они не ласкали бы моего сердца так, как твои теперь.

— Неужели это правда? — спросил Арчи, задыхаясь. — Ты никого не любила… никого… даже своего мужа? Ведь я так безумно ревновал тебя к твоему прошлому, твоему замужеству, ко всему и ко всем!

— Нет, я не любила, никогда не любила, — шептала Филиппа.

С неожиданной быстротой он отпустил ее руки, заключил ее в свои объятия, прижимая ее все ближе и ближе; его губы дрожали, касаясь ее губ; Филиппа едва слышала его прерывистый восхищенный голос.

Под покровом незаметно спустившейся ночи они стояли, охваченные безмерным счастьем, отделявшим их от всего остального мира.

Держа друг друга за руки, прижавшись щекой к щеке, они говорили, целовались, сидели молча, прислушиваясь в этой звучащей тишине к биению своих сердец.

Арчи сказал:

— Слушай! — и прижал рукой ее руку к своему сердцу, и сквозь тонкий шелк сорочки она почувствовала, как оно бурно бьется.

— Послушай и ты! — прошептала она, и Арчи, дрожа, ощутил своей рукой биение ее сердца; он вдруг наклонился и прижался губами к ее нежной груди, чувствуя всеми фибрами своего существа буйный прилив нежности, переходившей в сладостную муку…

Он опустился на колени и долго оставался в таком положении; Филиппа гладила его волосы, а он чувствовал своими губами удары ее сердца, бившегося для него.

Вся суровость и неверие Форда были сломлены его собственным счастьем. Может быть, он почувствовал, как глубока и искренна была любовь Арчи, а возможно, что дружеское чувство вызывало в нем сочувствие к любви вообще. Поэтому, когда он заговорил с Арчи, им руководило только доброе дружеское отношение. Но все же он сильно задел Арчи, когда без всякого умысла спросил:

— Значит, шесть месяцев?

— Что шесть месяцев?

— Шесть месяцев тебе надо ждать, чтобы жениться.

А ко всему этому добавил еще гораздо более ужасную фразу, напомнив о том, о чем Арчи никогда даже не думал:

— Зато теперь ты сможешь поехать в Америку! — Он вдруг загорелся восторгом:

— Арчи, что ты на это скажешь? Давай в компанию! Ты ведь думал заниматься скотоводством, а я как раз получаю в наследство ранчо. Давай вместе! Мы с тобой вместе сделаем состояние. Внесем по тысяче каждый.

— По тысяче? — повторил Арчи с иронией.

— Ну а леди Вильмот?

Форд остановился, видя, как нервно сжались губы Арчи. Форд смущенно продолжал:

— В конце концов, вам же нужно жить?

У Арчи был ответ на этот вопрос, и он возмущенно выпалил:

— Только не на это… не на деньги Вильмота, благодарю покорно!

— Он с ума спятил! — ворчал Форд, обращаясь к Перри, которая во всем с ним соглашалась. — Это безумие! У леди Вильмот три тысячи фунтов годового дохода, а Арчи играет роль благородного любовника — деньги, мол, нечистые и подобного рода ерунда!

— Да, это нехорошо, — необдуманно вставила Перри.

Несмотря на всю свою любовь к ней, он почувствовал сильное желание сказать ей, что она глупенькая, какой она на самом деле и была. Он втайне молил судьбу даровать ему побольше терпения, или послать Перри немножко больше практичности, чтобы жизнь их могла протекать без особых материальных затруднений.

Арчи и Филиппа, лежа в маленьком лесу над оливковыми рощами, обсуждали тот же вопрос; но в противовес бестолковой Перри, которая со всем соглашалась, Филиппа горячо отстаивала свою точку зрения.

— О, эти деньги, — говорил Арчи, перебирая рукой ее золотистые волосы, — эти ненавистные, проклятые деньги!

Ты, дорогая, должна немедленно их отослать. Если ты до нашей встречи пользовалась ими, то это было в порядке вещей, но сейчас это недопустимо.

— Единственное, что я могу возразить на все, что ты говоришь, это то, что я же должна жить, — тихо сказала Филиппа, не придавая серьезного значения сказанному и слишком счастливая, чтобы о чем-либо тревожиться. — Есть, чтобы дышать, — вот что необходимо! Если бы я не дышала, я бы умерла, милый!