«Ну и тварь же! Ну и подлая баба!» — подумал подполковник Холло, прочитав письмо.
Однако ему предстояло прочесть еще более пикантное послание, которое было так помято, что бумага местами порвалась и написанное можно было прочитать лишь с большим трудом.
Вот его содержание:
«Мой милый единственный негодяй! У тебя такое дурацкое имя, что тебя даже ласково трудно назвать. Амбруш! Черт знает что, а не имя! Был ли у твоей мамаши разум, когда она выбирала из календаря такое неблагозвучное имя? Ты меня надул! Я прождала тебя в субботу всю ночь. Все тело у меня так и горело, хотя я была в одном тонком халатике. Приготовила и фото, помнишь, ты меня фотографировал? (Классные получились фотографии, как сказала моя подружка-фотограф, которая мне и пленку проявляла, и карточки печатала. Падкие до стриптиза богатые старики охотно заплатили бы за такие снимки большие деньги.) Я и шампанского купила, и рыбные консервы в масле, но ни старшего солдата, ни весточки от него так и не дождалась. А ведь ты писал, что бежишь, летишь на крыльях к своей Черной Судьбе. А я так ждала тебя! Почему же ты не приехал? От обиды и горя я даже поплакала. Мой глупый, зеленый муженек только мучал меня, а ты, нахал, по-настоящему разбудил во мне женщину! Помнишь? Помнишь, как все было?..»
Подполковник бегло пробежал глазами еще несколько строчек, а затем, чувствуя, что краснеет, опустил руку с письмом, читать которое дальше он просто не мог — таким наглым и циничным оно было.
Родился Холло в семье бедного крестьянина-поденщика, в Задунайской пусте, там и прошло его детство. Молодым парнем его забрали в солдаты и бросили на Восточный фронт. Он прошел через все испытания, побывал в русском плену. Короче говоря, его путь до заместителя командира полка по политчасти был нелегок и довольно длинен. Семья их была многодетной, поэтому Холло удалось окончить всего лишь четыре класса начальной школы. Упущенное ему пришлось наверстывать позднее, забивая уже немолодую голову учеными премудростями. В свое время он обзавелся семьей, сейчас у него уже трое внуков, однако в своей личной, семейной жизни он, сохранивший мужское неуклюжее целомудрие, никогда не сталкивался ни с таким наглым бесстыдством, ни с подобным цинизмом.
Эта потерявшая всякую совесть молодая особа с мельчайшими подробностями описывает свои постельные похождения с военнослужащим.
Подполковник, с трудом подавив в себе чувство отвращения, посмотрел на ефрейтора.
— Вас как зовут? — спросил он.
— Видо.
— Это ваша фамилия, а меня интересует имя.
— Амбруш Видо.
— Так…
Все, кроме второго письма, подполковник положил обратно в бумажник, положил осторожно, чтобы ничего не помялось. Закрыв бумажник, он протянул его Шарангу.
— Спасибо, — сказал Холло. — Возьми!
— А… это письмо, что вы не дочитали? — еле слышно пролепетал солдат.
— Письмо? Оно пока останется у меня… Богар!
— Слушаюсь! — Сержант мигом вскочил с ящика, на котором сидел.
— Уведите обоих — и Видо, и Шаранга. На гауптвахту. И проследите, чтобы они не имели возможности общаться друг с другом.
Богар козырнул.
— Слушаюсь! Все будет так, как вы сказали, товарищ подполковник! — Проговорив это, сержант повернулся к Видо и Шарангу и тихо, но строго скомандовал: — Смирно! Кругом! На гауптвахту, шагом марш!
Видо и Шаранг, подчиняясь команде, повернулись кругом и вышли из палатки, четко печатая шаг. О том, что между ними что-то произошло, можно было догадаться только по тому, что, откинув полог палатки, Видо чуть отошел в сторону, пропуская вперед Шаранга: ефрейтор пропускал вперед рядового.
2
Когда подполковник остался в палатке вдвоем с лейтенантом Татаи, он поднес руки к голове и начал пальцами растирать себе виски.
— Что-нибудь обнаружили, товарищ подполковник? — спросил его лейтенант.
— А как же! — ответил Холло. — Обнаружили обманутого мужа, которому его женушка наставила огромные рога, а он от отчаяния и разум потерял… Скажите, что за человек этот Видо?
— Великолепный парень! — заговорил лейтенант после секундного раздумья. — Умный, дисциплинированный, находчивый, прекрасно разбирается в технике. Умеет ладить с людьми. Я писал представление на присвоение ему звания «младший сержант».
— Время покажет, — заметил Холло. — Но я вижу, что как человек он равен нулю. Соблазнитель-то не кто-нибудь, а именно он. И письмо исключает всякие сомнения.
— Можно посмотреть?
— Пожалуйста. — Холло рукой подвинул письмо на край стола, к лейтенанту. — Мне было противно читать его до конца. — Проговорив это, подполковник встал и, пока Татаи читал письмо, вышел из палатки на свежий воздух.
Сильный весенний ветер разогнал тучи, и на небе сверкали мириады звезд. А на горизонте, у подножия холмов, светились шафранно-желтые огоньки поселка при шахте, которая работала днем и ночью. Вокруг росли редкие дубки, а посреди лесной поляны расположился летний лагерь воинской части. Весь лагерь мирно спал. Ночную тишину нарушало лишь хлопанье палаточной парусины, которую ветер, налетая сильными порывами, тщетно пытался сорвать с кольев.
Немного подышав свежим воздухом, подполковник Холло вернулся в палатку и спросил:
— Ну как?
Лейтенант Татаи затряс головой.
— Идиот этот Видо: до сих пор хранил такое письмо! А что это он, сомнений быть не может: письмо адресовано ему, имя совпадает, к тому же и фотографией он занимается. Должен признаться, у него это неплохо получается. Он, можно сказать, душа нашего фотокружка.
— И это все?! — возмущенно спросил Холло. — Ничего другого по данному делу вы сказать не можете?
Татаи сразу же сник.
— Могу сказать! — поспешно ответил он. — Как мне кажется, женщина эта легкомысленная, не может взять себя в руки. Бедняге Шарангу, этому недотепе, она изменила бы если не с Видо, то с кем-нибудь другим.
— А как же быть с ответственностью?
— С чьей ответственностью, товарищ подполковник? — удивился лейтенант.
— С моей, вашей и главным образом вашего протеже «старшего солдата» Видо? Самое важное здесь заключается отнюдь не в том, что жена изменила своему тихому, скромному мужу. Пострадавший в данном случае — наш с вами подчиненный, молодой солдат. А соблазнитель — ефрейтор, командир отделения, в котором служит, так сказать, обманутый. Дело это очень грязное даже в том случае, если инициатор — сама женщина. А если не она? А что, если Видо, этот, как вы его охарактеризовали, «великолепный парень», соблазнил ее, использовав для этого в какой-либо форме свое служебное положение?.. Возьмем теперь Шаранга, которого вы, товарищ лейтенант, назвали беднягой и недотепой. Знаем ли мы с вами его? Знаем ли мы, как он живет, при каких обстоятельствах женился? Нет, не знаем! А о том, в каком душевном состоянии он переступил несколько месяцев назад порог нашей казармы, мы с вами не имеем ни малейшего представления. Так ведь?
Лейтенанту Татаи резкая отповедь Холло показалась обидной, и он, соблюдая субординацию, официальным тоном сказал:
— Однако… кое-что я заметил. Он был очень опечален. Более того, к нему подступиться было невозможно. Он был таким беспомощным, таким неловким, что солдаты окрестили его Ферко-неумехой.
— А вы не пробовали побеседовать с его непосредственным начальником?
— Как же, разговаривал, товарищ подполковник, и не один раз: как-никак Шаранг весь взвод тянул назад из-за своего поведения.
— Ну и до чего договорились?
— Не до многого. Главной его беде мы помочь не могли: дело в том, что он молодожен. Женился за неделю до того, как идти в армию. Родился Шаранг в семье шахтера и фактически рос полусиротой: ему было не то три, не то четыре года, когда отец погиб в шахте во время обвала.
— А о матери его не разговаривали?
— Немного. Она то ли воспитательница… то ли учительница, точно даже не знаю. Живет вместе с невесткой. Теперь, прочтя это письмо, я, откровенно говоря, не завидую старушке. — Сказав это, лейтенант Татаи положил перед подполковником письмо, написанное женой Шаранга. — За такой ветреной молодкой и в сто глаз не усмотришь.