— Будем точны в выражениях. Ничего особенного я не делаю, а просто-напросто поинтересовался твоими намерениями. Об этом случае мне рассказал адъютант Ежи Тимар.

— В форме офицерского доклада?

— Не совсем. Отвечая на мой обычный вопрос «Что еще нового?», он между прочим упомянул и об этом случае.

— Когда это было?

— Сегодня утром.

— В таком случае, — Холло вытянулся, тон голоса у него изменился, — я прошу, товарищ подполковник, оказать мне доверие и проявить некоторое терпение. Дело может оказаться сложным. У меня по нему не только решения пока не имеется, но и нет даже определенного мнения. И еще одна просьба: давайте пока обойдемся без прокурора. Как только я все выясню, немедленно лично доложу вам по данному делу.

— Согласен, — кивнул Шебек. — Вполне возможно, что дело сложное. Но таково ли оно, чтобы им полностью занимался мой замполит? Черт возьми! А ведь уже начались стрельбы. Смотри-ка, одна мишень разлетелась вдребезги!

На пути танковой роты, двигавшейся по долине в походной колонне, показались из-за холма движущиеся макеты танков-мишеней. Два танка, шедшие в голове колонны, открыли огонь по мишеням, но снаряды упали с перелетом. Зато третий танк, стреляя с ходу, первым же снарядом попал в головной танк «противника» и разнес его в щепки.

Меткий выстрел, а вслед за ним и еще несколько не менее удачных совершил из своей танковой пушки не кто иной, как ефрейтор Видо.

Во время привала через четверть часа лейтенант Татаи сказал Видо:

— У вас, Видо, железные нервы… Сколько часов вы сегодня спали, если вообще заснули?

Видо сидел в кювете и, прислонившись спиной к глиняному откосу, перочинным ножом ел из банки мясную тушенку. Когда лейтенант заговорил с ним, он хотел было встать, но Татаи разрешил ему не только сидеть, но и продолжать есть.

— Я могу и всю ночь напролет не спать, — ответил Видо. — Даже голова у меня и то не болит. А охота за юбками для меня вообще один отдых.

Татаи, вместо того чтобы возмутиться и отчитать Видо, лишь усмехнулся его хвастовству.

— Да, — сказал лейтенант, — но от любви никто не застрахован.

— От любви? А что это такое? — усмехнулся Видо.

— Вот это да! — еще больше развеселился Татаи. — Он еще и поддразнивает! Ты уже достаточно взрослый для того, чтобы не знать, что такое любовь.

— Не был я влюблен никогда. Ни разу.

— Как это так? — удивился офицер.

— А вот так! Не было необходимости. Девиц и женщин и так достаточно. Они на меня никогда не обижались.

— Все это слова, дружище, пустые слова! — Татаи засмеялся. — То были случайные связи, а настоящую женщину с лупой надо искать.

— Так-то оно, может быть, и так, но только я лично ни разу в жизни не был влюблен, — упорствовал Видо.

— А как же вы женились? — вдруг спросил лейтенант. — Насколько мне известно, вы ведь женаты? Выходит, вы женились по брачному объявлению в газете?

— Это совсем другая история, — сразу же сник Видо. — По любви только идиоты женятся.

Если бы лейтенант Татаи узнал, при каких обстоятельствах женился Видо, он бы задал ему такой вопрос: «А как вы назовете того, кто женился по принуждению или из нужды? Тоже идиотом или, быть может, червяком?»

А Видо, будь он способен на откровенность, по крайней мере с самим собой, тогда ответил бы ему так: «И тем и другим. Я же лично трусом оказался, которого принудил к женитьбе будущий тесть».

Тесть Видо — Бене Занати в свое время прославился в спортивных кругах: он был рекордсменом страны по боксу в тяжелой весовой категории. Когда же звезда его спортивного счастья закатилась, он вернулся к своей настоящей профессии — ремонту автомобилей и моторов и, имея патент частника, приобрел в районе Ференцвароша земельный участок и открыл мастерскую.

В Обанью он перебрался в начале шестидесятых годов, поразмыслив и сообразив, что его мастерской лучше находиться поблизости от международного шоссе, неподалеку от озер, возле которых были разбиты три кемпинга. Один из кемпингов, действующий круглый год, находился ближе других к развилке дорог. Бене Занати купил возле развилки участок фруктового сада, затем построил дом для семьи, а уж потом и автомастерскую со всеми видами автомобильного сервиса.

За два года до призыва в армию Видо в качестве помощника мастера золотые руки и попал в эту частную мастерскую.

До этого он работал на строительстве электростанции в Обанье. Катал тачку с землей, но как только представлялась возможность, то на выходные дни, а то и на несколько свободных дней отправлялся в мастерскую Занати, чтобы немного подработать у него.

Занати не скупился на чаевые.

Однако, несмотря на это, Видо и слышать не хотел о переходе на постоянную работу к дядюшке Бене, который предлагал ему стол, жилье и плату — от двух с половиной до трех тысяч форинтов каждый месяц. За три недели они так сблизились, что Видо стал называть Занати не мастером и не шефом, а попросту дядюшкой Бене.

— Я такой непоседа, будто родился не от собственного отца, а от какого-нибудь бродячего цыгана или еврея, — часто шутил Видо. — Сегодня я здесь, завтра там, не могу сидеть на одном месте, надоедает до чертиков смотреть на одни и те же физиономии.

И это тогда, когда, как приманка, перед ним каждый день находилась единственная дочка владельца мастерской, наследница всего хозяйства дядюшки Бене. Но Ангела нисколько не интересовала Видо. Ну прямо-таки ни капельки! Хотя, казалось, все было при ней: и руки, и ноги, и все девичьи прелести. Единственный недостаток Ангелы заключался в том, что она была глупа и замкнута. Пожалуй, здравомыслящий парень вряд ли взял бы ее в жены. Правда, шансы Ангелы не увеличились бы и тогда, если бы она была живой и разговорчивой. Во всех трех кемпингах имелось множество девушек на любой вкус: и венгерки, и иностранки. И Видо не пропускал счастливого случая, быстро сходился и так же быстро расставался, говоря: «Я иду направо, а ты, милая детка, иди налево!»

Так, вероятно, продолжалось бы и дальше, если бы в одно жаркое воскресенье в начале лета судьба не послала Видо одного худущего англичанина с лошадиными зубами.

Ватага вспотевших мальчишек закатила на площадку для ремонта старенький, поржавевший «аустин». Почти все в той старой калоше было не в лучшем виде, но главным образом барахлило зажигание. Противно было смотреть на мотор, который оброс грязью. Не лучше своей запущенной машины выглядел и ее хозяин, с красной физиономией и лошадиными зубами, которого скорее можно было принять за бедняка носильщика, чем за благородного мистера с бумажником в кармане, набитым валютой.

Однако он, как ни странно, лихо заговорил с Видо по-венгерски, правда немного растягивая гласные, так что можно было подумать, что мамаша родила его посреди Хортобадьской степи, а чтобы еще больше скрасить свой венгерский, англичанин достал бутылку настоящего джина «Гордон» и тут же открыл ее.

Это был ошеломляющий напиток: он одновременно и жег и приятно щекотал. Сопротивляться было просто невозможно, как было невозможно не слушать и его путаной венгерской речи.

Выяснилось, что в конце тридцатых годов англичанин по обмену студентами учился в Будапештском университете. Он вспоминал старые корчмы в Буде, которые давным-давно прекратили свое существование, и нет-нет да и запевал фривольные старинные венгерские песенки.

Время летело быстро, бутылка с джином пустела.

Правда, сам англичанин пил мало, в основном пил Видо. Когда он подносил чайный стакан с джином к губам, англичанин вдруг запевал:

Когда ремонт был закончен, англичанин расплатился не моргнув глазом, а в знак благодарности достал еще одну бутылку «Гордона» и подал ее Видо. Открывать бутылку Видо не стал — он и без того был уже пьян. Не хватало воздуха, голова кружилась от выпитого, но не болела, только ноги и руки стали вдруг какими-то ватными, а залитый бензином и маслом асфальт под ним казался не твердым, а как бы резиновым.