Она схватилась за голову и разрыдалась. Закрутилась в портьеру — и расплакалась, срывая шторы, царапая стекло.

— Что с тобой, Саша, что?! — закричал я в страхе, подбегая к ней, разматывая занавесь, запутываясь вместе с ней.

— Н-ничего, — холодно, отстраняясь, вдруг сказала она. — Я уже ничего. Принеси лучше воды.

Я подал ей трясущимися руками стакан, и она нетерпеливо и — вместе — брезгливо выхватила его у меня из рук. Я хотел обнять ее, успокоить — она в ужасе выронила стакан и защитилась от меня руками, как от убийцы.

— Вон от меня! Не сметь! Не сметь! — закричала она в каком-то припадке и снова с ужасающей быстротой закрутилась в штору, как веретено, как в кокон. Пролитая вода бурно разливалась по полу, и на миг, под красной занавесью шелков, она мне показалась кровью. Я рухнул от усталости на пол.

Очнувшись, я пошел одеваться, а она виновато стояла рядом, шмыгала носом и припудривала свои слезы над пудреницей.

— Уходишь? Совсем? — сказала она жалобно. — Не уходи от меня, а? Не оставляй меня, а? Ведь все проходит.

Я присел на детский стульчик в прихожей, а она опять прикорнула у моей груди и долго, не отрываясь смотрела на меня. Слезы как-то согрели ее холодные глаза, но потом они стали еще прозрачней и холодней.

— А малыш где? — спросил я равнодушно — скорей даже не по обязанности равнодушия, а просто потому, что сидел на стуле этого малыша.

— Отвела его к соседке. Тете Розе. В садик-то мы опоздали…

Не сговариваясь, мы принялись одеваться вместе. Я подал ей шубку, застегнул сапоги. Она приняла мою любезность не сопротивляясь, как будто я всегда занимался этим, и это у меня получилось хорошо. Торчащую над сапогом шерстинку ее колготок я с наслаждением выкусал, и она разрешила мне это, тихонько посмеиваясь, гладя меня по волосам.

Мы вышли на площадку, я шагнул к лифту. Она потянула меня за рукав, не пуская. Грустно покачала головой.

— Не надо, — сказала она. — Со мной — никогда. Ледяное одиночество подъема. Ужас вертикального моста.

Что за декадентские метафоры, что она хотела этим сказать? Что не любит ездить в лифте? Так бы и сказала. Я тоже. В разреженном пространстве кабины и правда есть нечто угрожающее и…

— Разобщает, — услышала она меня опять. — Расторгает. Потом уже не соберешь.

Мы молчали. Что за загадки такие, нельзя ли поясней? Я все-таки не телепат.

— Понимаешь, — сказала она, — там я чувствую, что меня предадут. Все предатели, все. В любом тесном, замкнутом пространстве, комнате, в гробовой какой-нибудь конуре, — я чувствую, я вижу, я знаю любого человека до дна — заметили вчера у Боба, как я сразу оттуда выскочила? Лучше не знать… Мне прямо кажется, что я вхожу тогда в чужое тело, как в перчатку, — понимаешь? — как в перчатку: руки в руки, пальцы в пальцы, голова в голову, ноготь к ногтю… Но только — в его оболочку, кожу, а под ней-то чуть-чуть боли… А он стоит передо мной, этот  о с т а л ь н о й  человек, голый, со снятой кожей, раздетый — и тогда я вижу его насквозь. А иногда просто вхожу в него, соединяюсь с ним, делаюсь им, навязываю ему свои мысли, и тогда уже не вижу его-себя — и не знаю его, и тогда люблю… Что?

— Я ничего не сказал.

— Мне показалось, ты меня позвал.

Я покачал головой.

— Извини, это у меня бывает, — прильнула она ко мне плечом.

— Куда мы теперь? — спросил я.

— Куда-нибудь, так, — сказала она. — Куда-нибудь в Москву. Покататься, поездить — ладно? Мы недолго.

Мы взяли такси, она села на переднее сиденье и приказала шоферу ехать в центр. Шофер протер стекло и включил зажигание.

Мы пролетели Дмитровское шоссе, Бутырскую, Новослободскую, Каляевскую, долго стояли в заторе у Садово-Триумфальной, переехали наконец кольцо, проехали по улице Чехова и свернули на Петровский бульвар. Затем, постояв немного у кинотеатра (она вышла и купила мороженого), спустились по Петровке и выехали на проспект Маркса. Она опять все показывала мне: Большой и Малый театр, ЦУМ, «Метрополь», бывшее Благородное собрание, Госплан, Манеж, университет, Большой Каменный мост, Якиманка. Рассказывала все быстро и живо, как бы с внутренней жестикуляцией, нервно теребя меня за плечо, полуобернувшись ко мне.

— Разрешите, пожалуйста, сигарету? — попросила она у непрестанно дымящего водителя, но прикурила неумело, быстро закашлялась, деланно засмеялась. Видимо, курить ей раньше не приходилось.

Потом побледнела вся, отвернулась, выбросила сигарету за окно и жалостливо улыбнулась мне в зеркальце, как бы прося прощения.

Мы выехали на широкий шумный проспект, полный магазинов, машин, людей, троллейбусов. Желтый мокрый снег струился по лобовому стеклу. Иногда, придержав шофера за руку, она просила остановиться где-нибудь у подземного перехода, просила немного подождать и ненадолго скрывалась в нем. Что она там искала? Какую-нибудь книгу? Билеты в театр? Карточку спортлото? Мне она ничего об этом не говорила. Она выходила оттуда расстроенной.

Развернувшись на площади, мы вернулись той же дорогой и вышли на улице Горького, у кафе «Московское». Зашли в него и холодно, неуютно пообедали. За все платила она сама, а мне даже не разрешала опустить руку в карман.

— Нет-нет, — испуганно схватывала она меня у локтя. — Что это вы? Я сама. Вы мой гость.

Я соглашался и не чувствовал себя обязанным. Она умела это делать.

Мы вышли, и она как-то сразу обникла. Оперлась на мою руку, стала жаловаться на утомленность, погоду, разбитость, на то, что у нее разламывается голова.

— Ах, проваливаются виски… — жаловалась она. — Да еще этот смог, бензин, мокрый снег, ноги плавают… Скорей бы домой, прямо сейчас бы нырнуть под одеяло, но мне нужно еще на киностудию. Тут недалеко… Проводи меня.

Мы дошли пешком до Каляевской и остановились у дверей киностудии.

— Все, дальше вас не пропустят. Вот вам, — достала она свои ключи и позвонила ими. — Не засыпайте, пока я не приду, ждите меня. Дорогу назад найдете? Вот тут ходит троллейбус. Идите.

Я взял ключи, и она влажно поцеловала меня в щеку.

— Идите же, идите. Я постараюсь побыстрей. — Нежно: — Не скучай, милый. — И скрылась.

Я подождал немного, сам не зная чего, опять перешел Садовую, купил на углу горячий бублик, выпил ледяного коктейля. Сел на троллейбус. Лучше бы, конечно, было такси — но ни сил, ни охоты ждать машины у меня уже не было. Так меня вымотала за каких-нибудь полдня Москва. Я сел в первый попавшийся троллейбус и поехал. Надеюсь, он меня куда-нибудь привезет. Транспорт для тех, кто убивает время. Но время все равно тянулось непостижимо медленно. А ведь я только еще второй день в Москве — что же я собираюсь делать здесь еще целую неделю?

Троллейбус оказался не тот и завез меня не туда. Я вышел на конечной и спросил, можно ли пройти отсюда на Дмитровское шоссе. Угрюмый старик, шедший мимо, молча махнул мне рукой куда-то за дома и скрылся в подъезде. Я постоял и отправился туда, куда мне показал старик. За крайним домом начинался пустырь.

Разъезженная, вывороченная из недр глинистая земля, щепа, битый кирпич, мокрый глубокий снег, мусор — я пробирался через них не меньше часа. Я все кружил и кружил по пустырю среди каких-то ветхих строений, пустых кабельных катушек, торчащих былин полыни, сломанных заборов без усадьб. Всюду торчали трубы разоренных печей и дул ветер. Нарастающий гул где-то близко проходящей электрички разваливал пространство пополам. Я вышел к насыпи и пересек железную дорогу.

С пудовыми ботинками, по колена в глине, с обмерзшими штанинами, я выбрался наконец на ревущее, обдающее грязной изморосью шоссе — машины мчались не останавливаясь. Я прошел немного, сел в автобус и поехал к моей знакомой.

Я приехал, вошел в квартиру. Меня знобило. Я порылся в аптечке, принял аспирину и лег, накрывшись с головой, чувствуя себя бездомным, никому не нужным. Били часы: с воем, лаем, подрагиванием и подвизгиванием многочисленных колес и пружин, спеша друг за другом, обгоняя друг друга, замедляя и ускоряя время. В кошмаре и казни этого разнозвонного боя, в кровавом аутодафе времени я и заснул, облизывая сухие губы, сглатывая колючую слюну.