Над умирающим братом рыдает Семира. Он утешает ее и обращается к победителям с одной просьбой — проявить «милость» к пленным, к народу.

По отзывам современников, Волков обладал неистовым темпераментом, «бешеным» характером сценического перевоплощения. У него были черты типичные для классицистских трагиков — напевность речи, величественная пластика. Но законы классицистской сцены оказывались зачастую тесными для его чувств. Искусство Волкова воздействовало правдой и силой переживаний, сердечной согретостью, стремлением очеловечить героев. Искренность его игры вполне отвечала и призыву Сумарокова действовать на подмостках так, как в жизни:

Общими стараниями дела комедиантские в Петербурге упрочились. Но не менее северной столицы испытывала потребность в регулярном театре и Москва. При Московском университете с 1755 года существовала студенческая труппа, ее опекали возглавлявшие университет бывшие ученики Шляхетного корпуса М. М. Херасков и И. И. Мелиссино.

В начале 1759 года в Москву послали Федора Волкова и Якова Шуйского — выяснить, можно ли там основать «правильный» театр. Их миссия оказалась своевременной и успешной. Местную труппу пополнили, закрепили за нею театральный зал, договорились с И. И. Шуваловым о субсидиях, — так получил жизнь московский Российский театр. «Установи его совершенно», как писал Н. И. Новиков, Волков и Шумский возвратились через несколько месяцев в Петербург.

С нетерпением ждал их приезда Сумароков. Он закончил давно задуманное им сочинение — драматические сцены с музыкой и танцами под названием «Прибежище добродетели».

Успеть бы поставить их к открытию нового сезона, что намечено на сентябрь. Ф.-А.-Х. Гильфердингу (брату Петра) уже поручено репетировать балетную часть. С возвращением Волкова заспорилась и остальная работа.

Федора привлекли в новом произведении Сумарокова философский размах, смелая попытка охватить и проникнуть в общемировую жизнь человечества. В «Прибежище добродетели» проницательный взгляд драматурга увидел зло, язвы, «свирепства» и неправды, терзающие народы разных стран и континентов. Добродетель (центральное действующее лицо пьесы) посещает Европу, Азию, Африку, Америку и нигде не может найти себе прибежища… В Европе торжествует «прелютый хищник» — деньги, отец отдает дочь в жены тому, кто богаче, силой разлучая ее с любимым. Тщетны упования Добродетели на Азию — «все уставы пали здесь, месть и злоба обычны, кои аду лишь приличны и везде свирепство днесь». В Африке процветает торговля людьми — Африканец (его роль поручили Григорию Волкову), ослепленный страстью к золоту, продает в рабство собственную жену…

Федор Волков выступал в четвертой части представления, где действие происходит в Америке. Актер играл вождя американских индейцев (Американца) — роль, близкую его гражданским стремлениям и темпераменту. И в недавно открытой стране света перед Добродетелью разверзалась «адская утроба». Сцена в Америке выразила глубокую ненависть автора и исполнителя к тем европейцам, которые «как жители пришли сюда другой вселенной, и нашу сделали, пограбив злато, пленной, ввели в страны сии они с собою ложь…».

Всего лишенный Американец «в пустыню выгнан жить», его содержат под стражей. В довершение постигших его бед тирану-европейцу понравилась его жена (Американка). А потому супруга должно предать казни. Исполненный достоинства и мужества Американец перед смертью утешал свою подругу. Он сам ударял себя кинжалом, чтобы избегнуть позора гибели от рук врагов.

В разгар репетиций «Прибежища добродетели» в Петербург пришло известие о выдающейся победе русских полков под командой генерала П. С. Салтыкова над армией Фридриха Великого при местечке Кунерсдорф. Мог ли российский театр, столь чуткий к гражданским вопросам и общественным заботам, пройти мимо такого события? Спустя месяц Сумароков и Волков показали петербуржцам церемониальный пролог «Новые лавры», прославляющий успех русского войска. Сумароков и писал свой текст в расчете на Волкова, на его искусство одушевлять высокое патриотическое Слово. Стихотворная часть «Новых лавров» заключала в себе огромный монолог бога войны Марса, который декламировал актер. Под мощные звуки труб и литавр являлась величественная фигура в красной мантии, со сверкающим шлемом на голове.

Так начинался патетический рассказ о победоносном сражении. Ликующие хоровые песнопения, торжественная музыка, балетные сцены со множеством участников сопровождали монолог Марса — Волкова.

В конце декабря 1760 года Волков снова в Москве. Решено было укрепить петербургскую труппу силами лучших московских актеров. «Еще в прошлом году мы с Яковом Данилычем присмотрели хорошее пополнение», — говорил Волков, уезжая из Петербурга. Шумский его поддерживал. Предварительное согласие императрицы на перевод части московской труппы было получено. Теперь надо было окончательно решить, кого переводить.

Москва утопала в снегу. Зима была вьюжной, морозной. Студено было и в зале театра Локателли, где шли спектакли «Российского театра». Волков смотрел актеров в хорошо знакомом репертуаре — шли трагедии Сумарокова с прибавлением одноактных комедий или балета.

«Да, драматургия неутомимого труженика нашего Александра Петровича стала настоящим хребтом отечественной сцены. Разве на переводном только репертуаре настоящего лицедея вырастишь, — думалось Федору Григорьевичу, который, присмотревшись хорошенько к москвичам, составил для себя список рекомендуемых в петербургскую труппу. — Спасибо Михаилу Матвеевичу Хераскову за добрых воспитанников, эти всходы взошли под его радетельным попечением».

Один из спектаклей омрачился непредвиденным случаем. Во время третьего действия за стенами театра вдруг раздались крики, свист, громкая перебранка. «Опять кучера напились», — заметил сосед Волкова по ложе. В следующее мгновение послышались звуки ударов, звон разбитого стекла. Вылетели стекла сразу из двух окон, морозный воздух хлынул в зал, и без того не очень натопленный.

Волков, накинув епанчу, быстро вышел на крыльцо. У подъезда, среди сугробов, стояло, как и обычно, большое число запряженных саней и возков. В стороне, в ожидании, когда господа кончат смотреть спектакль, толпились, похлопывая себя рукавицами по бокам, кучера, форейторы, выездные лакеи. Рядом с ними кричали и суетились караульные солдаты, которые отвечали за порядок.

— Нешто по-божески это, — тихо сказал оказавшийся рядом с Волковым седой старик в ливрее. — Три часа на такой стуже ждать. Вот и озлобились люди, стали кидать в окна мерзляки да щепки — терпения не осталось.

— Почему не зажгут костров? — спросил Федор. В Петербурге ожидающие кучера иногда грелись у костров.

— Что вы, около Оперного театра огонь раскладывать строжайше запрещено, пожара боятся.

Окна скоро заделали, спектакль кое-как доиграли. Но настроение было испорчено. Конечно, за бесчинство виновных надо наказать. Но разве не жестоко студить людей на таком морозе? Почему не впустить их хотя бы в вестибюль, да и в зале свободные места были…

Через три дня, как узнал Волков, случай повторился, и господские люди кидали в окна уже камни и поленья, перебив почти все стекла. Было ясно, что не озорством простым то учинилось, а злой обидой на очевидную несправедливость. Вражда межсословная — как избыть ее! Неужели навсегда минул золотой век, в котором, кажется, только и были благородны и счастливы люди…