— Хватит брюзжать, — вздохнул Йонер, единственный из унтер-офицеров, бывший на короткой ноге с командиром третьего взвода, — У нас и так настроение не праздничное. Что-то узнал?

— Узнал. Мейстер меня и видеть не захотел. Сидит в трансе. Зейдель говорит, к ночи еще хуже стало. Что-то вокруг нас, господа, крутится скверное… Он пытается понять, что это и откуда. Я на всякий случай поставил два отделения под ружье. Если уж у мейстера предчувствие…

Лицом Крейцер был чем-то похож на Вернера Крауса[96], хоть это сходство и было подпорчено широким уродливым швом, испещренным стежками серой нитки, прошедшим через половину лба и правую щеку — старый след русской пики. Вот и теперь Дирк подумал, что все это похоже на новомодную киноленту с экспрессионистскими декорациями. И сидящие в тесном кругу мертвецы в мундирах, и неверный свет керосиновых ламп, и даже эти проклятые груши неестественно розового цвета…

«Этот блиндаж — наше убежище, — вдруг подумалось ему без всякой причины, — И мы прячемся в нем, только не от снарядов, а от другого, более страшного. Мы прячемся от самих себя, от понимания своей новой природы и своего места в мире. Как рядовой Гюнтер, мы пытаемся уверить себя, что мертвы лишь наши тела, а дух все еще принадлежит живым. Поэтому мы собираемся здесь, изображая веселье и застольные разговоры, поэтому посмеиваемся друг над другом и пытаемся играть роль самих себя — прежних, живых. Даже мы не можем полностью осознать то, что с нами случилось, оттого и прячемся, и тянем эти глупейшие роли… Надо попросить Йонера снять со стены эти дурацкие груши!».

— Какие-нибудь новости из большого мира? — спросил он вслух, чтоб разогнать давящее ощущение абсурдности происходящего.

— Немного. Я перекинулся парой слов с Морри. Ему хорошо живется при телеграфе, всегда в курсе последних новостей… А вести сегодня тоже паршивые, господа унтер-офицеры, — глаза Крейцера из-под кустистых бровей окатили присутствующих липким холодком, точно подготавливая к тому, что еще не было сказано, — Мы потеряли «Гебен».

— Линейный крейсер «Гебен»? — вскинулся Крамер.

— Ваш гость с живой кровью интересуется флотом? — иронично осведомился Крейцер.

— Не сомневайтесь, — ответил лейтенант сухо, — Что с «Гебеном»? Это превосходный корабль, один из лучших дредноутов, когда-либо бороздивших моря. Больше двадцати тысяч тонн водоизмещения! Неужели русские береговые батареи…

— Батареи тут не при чем, — отрезал Крейцер, гася свой холодный взгляд, — Его погубили не снаряды.

— Торпеда?..

— Магильеры, господин лейтенант. «Гебен» слишком сильно мозолил глаза англичанам, которые сами хотели хозяйничать в Эгейском море. За ним снарядили целую охоту из небольшой флотилии кораблей, укомплектованных лучшими английскими вассермейстерами Адмиралтейства Его Величества. Два дня назад «Гебен» прижали у острова Имброс, что возле залива Сарос. Пара эсминцев навязала ему бой, а подоспевшие корабли с вассермейстерами пустили на дно в считанные минуты.

— Вы хотите сказать, что какие-то английские магильеры так легко уничтожили гордость германского флота? — Крамер даже кулаки стиснул от переполнявших его чувств. Дирк посочувствовал ему. Горячая кровь часто приносит своему обладателю самые сильные, но далеко не всегда приятные ощущения. То чувство бессилия, тревоги и злости, которое испытывал сейчас Крамер, когда-то было знакомо и ему самому. Но сейчас оно значило для Дирка не больше, чем знакомый пейзаж или картина. Оно было навеки отделено от него.

— Вы, наверно, в силу молодости не знаете, что это такое — вассермейстеры, — снисходительно заметил Крейцер, вновь становясь похожим на большую печальную черную птицу, нахохлившуюся в углу, — Это не то же самое, что торпеды и пушки. Это гораздо более страшная штука. Представьте только, как море, покорное их воле, выпростает из своих глубин огромные бичи-щупальца, которые хлещут корабль, срезая с него куски обшивки и орудийные башни. Как они бросают в него облака водяной пыли, и капли, разогнанные до невероятной скорости, скашивают всех, находящихся на палубе подобно шрапнели. Прошло время галеонов, господин лейтенант, когда вассермейстеры только и годны были устроить нужное течение или воспрепятствовать воде поступать в пробоину. Сейчас у них на вооружении совсем другие штучки. Неудивительно, что «Гебен» затонул почти сразу.

— Металл против чар, — пробормотал Крамер, — Опять то же самое…

— Верно. Металл неизменно проигрывает. Вассермейстеры на эсминцах сковали «Гебен», сделали так, что тот не мог сдвинуться с места даже при работающих на полный ход машинах. Что-то с плотностью поверхностного натяжения, я не специалист… Потом подошли остальные и закончили дело. Спаслось человек двадцать.

— Какие мерзавцы… Боже, какие мерзавцы…

— Англичане, — Крейцер пожал своими большими покатыми плечами, — Они вспоминают про честь и добродетель только тогда, когда пахнет их собственной паленой шкурой. В остальном они лицемернее и злее бандитов с большой дороги.

— Это не просто потеря корабля, — заметил Йонер, — Это нечто большее, если вы понимаете. «Гебена» больше нет. «Бреслау» подорвался на мине полгода назад. «Блюхер», покалеченный у Доггер-Банки, все еще не вернулся в строй, «Гейзенау» почти сгорел после атаки итальянских фойрмейстеров-диверсантов на субмаринах… Мы теряем внутренние моря, господа. Скоро оставшиеся в строю корабли не смогут даже выйти в море. Нас просто-напросто прижмут, не давая высунуть и носа.

— Значит, тем быстрее это закончится, — сказал Крейцер безразличным тоном, — Я всегда считал, что это дело несколько затянулось. Моим костям нужен покой, а они все никак не могут добраться до мягкой земли.

— Вам все равно, чем кончится война? — спросил Крамер с вызовом.

«Живой, — подумал о нем Дирк, почему-то с гордостью, — Вот кто на самом деле жив. Не то, что мы, старые циничные покойники, годные только ворчать да злорадно считать дни до конца войны. У него не просто горячая кровь в венах, у него и душа живая. А наши, сморщенные, старые, постепенно разлагаются, ведь мертвое тело — лучшая могила для души…»

Но унтер-офицер Крейцер только усмехнулся этим словам. Возможно, подумал о чем-то своем.

— У мертвецов не бывает родины.

— А чувство долга бывает?

— Не заговаривайте о долге с тем, кто выполняет его дважды, господин лейтенант! И не делайте вид, что жалуете нашего брата мертвеца. Все эти визиты, заступничество, братание… Хотите понять мертвецов? У нас здесь найдется химический карандаш и клочок бумаги. Напишите прошение о посмертном зачислении в Чумной Легион. А? На это не требуется много сил или времени. Чиркнуть по бумаге — и готово. Вот тогда вы станете ближе к нам. И я с удовольствием поговорю с вами про долг…

— Хватит, — Йонер раздраженно щелкнул пальцами, — Хватит чесать клювы, господа стервятники! Кажется, я уже сочувствую фридхофистам… Подумать только, общество, состоящее из живых и мертвецов. Сколько же ругани будет, сколько вечных споров и бесконечных укоров друг другу…

— Пока что мы в неравных условиях, — сказал Ланг, только и ждавший возможности вступить в разговор, — Редкий мертвец живет более пары лет. Это значит, мертвецов никогда не изберут в правительство — слишком уж часто будут мелькать тогда лица в президиуме. Вот если тоттмейстеры научатся сохранять трупы дольше… Хотя бы лет десять-пятнадцать. А там… Кто знает, может, настанет такой момент, когда срок жизни мертвеца и вовсе будет неограничен. Представляете такое?

— Вполне. Но не очень охотно, ведь это станет концом человечества и, пожалуй, даже более страшным, чем оно заслуживает.

— Что же в этом плохого, Отто? Бесконечно живущий мертвец — это, в сущности, отлично. Он не потребляет пищу, не спит, не теряет сил, не нуждается в деньгах или работе. Мертвецы смогут посвящать себя выбранному делу без остатка, и необязательно это будет военное искусство. Подумай сам, сколь много мог бы изваять Микеланджело, если бы его не прибрала капризная старуха с косой! А чем разродился бы Вагнер, если бы прожил не скудно отмеренное ему судьбой, а в десять раз больше?.. Великие умы человечества получили бы возможность бесконечно развиваться, а значит, дарить остальным плоды своих трудов. Исчезнут все родовые распри и споры вокруг наследования престола — всякий король сможет занимать его вечно, не боясь того, что его венценосный последователь уничтожит все, созданное им.