— Ты бы лучше не об оберсте думал, голова-тыква! — Клейн сердито сплюнул, — А о нас. Судя по всему, французов там тьма несметная. Больше, чем мышей на мельнице под полом. И в патронах их не ограничивают.

— Я думаю не об оберсте, а о тех сотнях солдат, которые погибнут сегодня.

— Погибнут из-за него. Это оберст погнал их вперед, как на парад, без развертывания, без многоступенчатого эшелонирования, без артподготовки. Хотел занять французские траншеи побыстрее… Занял, чтоб его… А ну по норам! Пушки!

Клейн не ошибся. Он уловил уханье французских пушек еще до того, как оно стало полноправным инструментом в ужасной грохочущей симфонии боя. Где-то в нескольких километрах от «Веселых Висельников» многотонные стальные махины выплевывали в небо раскаленные снаряды, окутываясь серыми пороховыми облаками. Сейчас эти снаряды крохотными точками неслись где-то в непроглядной высоте, и каждый из них уже знал место, где закончится его путь — в мгновенно распустившемся разрыве земляного цветка.

В небе одновременно вспухли десятки рваных белых облачков. Они плыли между глыбами туч, раздуваясь и оплывая на глазах белесыми чернильными кляксами.

— Вниз, канальи! — рявкнул Клейн, высунувшись из блиндажа, — Шрапнель!

«Висельники» проворно нырнули за бруствер, над которым тут же заплясали густые шрапнельные фонтанчики. Эшман выругался сквозь зубы — несколько шрапнельных пуль дали рикошет от его перископа, отчего окуляр едва не выбил ему глаза. Неподалеку от блиндажа что-то ухнуло, внутрь швырнуло землю и мелкую деревянную щепу. Потом сразу два разрыва накрыли позицию, и Дирк через амбразуру увидел, как взлетают над ровными линиями траншей обрывки маскировочных сетей.

— Собачье племя, мать их в душу… — бормотал полуоглохший Клейн, едва успевший забраться обратно в наблюдательный блиндаж, — По три холеры им и их крысиному отродью до двадцатого колена…

Первый, пристрелочный, залп, хоть и был положен по германским позициям удивительно кучно, большой беды им не принес. Сталь, дерево, камень и земля защитили укрывшихся «Висельников».

Но пехотинцы фон Мердера в поле были беззащитны.

Первый же залп накрыл их, и в усеянном людьми пространстве сложно было промахнуться. Снаряды посыпались с небес вразнобой, как горох, высыпанный кем-то с ладони. Но это должна была быть большая, очень большая ладонь… Разрывы, усеявшие все пространство черно-серыми медленно тающими облаками, смели тех, кто еще стоял на ногах.

Дирку показалось, что его «цейс» раскалился в руках так, что металл стал жечь пальцы. Но выпустить бинокль он не имел права.

Он видел все, что происходило впереди. В поле, которое неожиданно стало пространством между жизнью и смертью.

Какой-то пехотный командир, обезумевший от творящегося вокруг, поднял свой взвод в атаку. Оглушенные стрельбой и канонадой пехотинцы не могли оторваться от земли, прижимались к ней, забыв про оружие. Командиру пришлось расталкивать их, стрелять из револьвера над ухом, что-то кричать. Он метался по полю боя, крохотная фигурка, почти скрытая ползущими дымными языками, один грамм чистой войны в адском вареве, ее маленькая частичка…

«Лежите, безумцы, — мысленно сказал им Дирк, — Не лезьте!».

Он хорошо представлял, что они сейчас ощущают. Солоноватый вкус земли на языке, сползающая на глаза каска и грохочущее пространство, в котором перемешалось все сущее — оглушающее, безумное, вышибающее из головы последние крохи здравого смысла. Там нет «вперед» и «назад», там нет команд и слов. Только воющее от ужаса естество, которое изо всех сил пытается слиться с землей, стать невидимым, маленьким.

Но они поднялись. В своей последней самоубийственной атаке. Нестройно поднялись и, шатаясь, устремились вперед, за командиром. И пулеметы смяли их, срезав под корень угловатые крошечные силуэты. Они падали в беспорядке, в разные стороны, как игрушечные солдатики, отброшенные детской рукой. Кто-то умер сразу, кто-то позже, захлебываясь в сотрясающих тело конвульсиях. Командир пережил свой взвод на несколько секунд. Короткая очередь раздробила ему грудь, и он осел мешком, враз сделавшись спокойным и неподвижным.

— Пулеметы к бою! — выдохнул Дирк, — По переднему краю!

— Без толку, — Клейн смахнул с груди земляную пыль, — Далеко.

Дирк и сам понимал, что дистанция чрезмерна, даже для германских пулеметов. Тяжелые пули на таком расстоянии утратят почти всю заложенную в них энергию. Стрелять из пулеметов в такой ситуации — то же самое, что швыряться камнями. Но просто наблюдать за тем, как тают серые шеренги, Дирк не мог.

— Пулеметные расчеты — огонь!

Пулеметные точки ожили, «Висельники» из отделения Клейна заранее присмотрели позиции и расположились в них. Вряд ли ожидали, что их услуги понадобятся, скорее просто предпочитали в любой ситуации располагаться привычным образом. На его приказ пулеметы отреагировали отрывистым перестуком затворов и лязгом гильз.

— Целься по огневым точкам! — выкрикивал Клейн своим мертвецам, — Бить кучно, короткими! Не перебьем обслугу, так хоть собьем этим недоумкам прицел!..

Где-то позади уже хлопали противотанковые винтовки отделения Херцога. Их голоса, обычно оглушительные, сейчас были едва слышны.

Хаас. Проклятый Хаас. Что же ты натворил, люфтмейстер… Мысль пришлось вырвать вместе с ее колючим корнем. Сейчас были более важные дела. И более насущные проблемы.

«Мейстер!»

Дирк не ожидал ответа, а потому ответ тоттмейстера Бергера застал его врасплох. Привычный ледяной поток воздуха — словно сквозняк из погреба.

«Слушаю, унтер».

«Мейстер… У нас бой. Пехота двести четырнадцатого попала под очень плотный огонь, несет большие потери».

«Мне это известно. Я слежу за полем боя».

Ни удивления, ни злости, только спокойная отстраненность человека, наблюдающего за чужой шахматной партией. Не человека. Тоттмейстера.

«Французы знали о штурме. Знали заранее. Замаскированные пулеметы… Подпустили поближе и стали бить в упор».

«Я вижу, унтер. Приказ остается в силе. Держите свои позиции».

Дирк на секунду закрыл глаза. Хотелось держать их закрытыми дольше. Чтоб милосердная темнота скрыла все происходящее перед ним. Но даже на эту секундную слабость он не имел сейчас права.

«Мейстер, возможно нам стоит выдвинуться? Еще не поздно. Мы можем прикрыть тех, кто сейчас там. Пулеметы нам не помеха. Станем живым щитом, дадим возможность остаткам полка отойти».

«Унтер-офицер Корф, не забывайтесь. Вы выполняете мои приказы и будьте добры сосредоточиться на этом. Управление ротой оставьте мне. Если у вас есть свой взгляд на этот вопрос, возможно, мне стоит подыскать на вашу должность более дисциплинированного мертвеца».

Резкая отповедь заставила Дирка стиснуть зубы до скрипа в висках.

«Извините, мейстер. Мне показалось, что ситуация…»

«Оставаться на месте, держать позицию, — голос тоттмейстера Бергера внезапно смягчился, — Сейчас слишком критический момент, чтоб я обсуждал со своими подчиненными вопросы тактики. И приготовьтесь к обороне. Серьезной обороне».

«Так точно, мейстер».

— Что он говорит? — Крамер правильно истолковал выражение лица Дирка, — Вы ведь говорили с ним, с этим трусливым трупоедом? Что он говорит?

— Ничего из того, что касалось бы ефрейтора!

Но Крамер не отступил. Он и живым был слишком упрям.

— Будут какие-то приказы, господин унтер? — спросил он, — Я… мы ждем ваших приказов.

Он сказал «мы», и это не было ошибкой. Они все сейчас стояли рядом и ждали его слов. Карл-Йохан, Клейн, Тоттлебен. Все мертвецы, оказавшиеся в блиндаже. Его подчиненные, которые привыкли ему доверять, чье доверие он заслужил в боях, чье уважение приобрел ценой сотен схваток. И сейчас они тоже ждали его слов, его приказа. Мертвые, потерявшие прозрачность, глаза, устремленные в упор. Крошечный клочок тишины в адском грохоте боя.

— Мы держим позицию.

— К дьяволу позицию! — выплюнул Крамер, — Если мы не придем на помощь, они все погибнут, Дирк! С этого поля никто не вернется живым! Он это понимает?