— Рукосуй! — и ткнул меня в лоб мокрой кистью..

— Не дерись! — обиделся я и тотчас же выбежал из церкви.

Не оглядываясь, я бежал по церковному двору к своей телеге, забился в короб и так пролежал, пока не вернулись отчим и Катя с сестрой на руках.

— Ну и кум, — с осуждением сказала Катя и подала мне какой-то пряник.

Пряник был сухой и невкусный. Я кинул его в сторону, а тетя Катя покачала головой:

— Нехорошо так-то, кум, просвирка ведь…

— У нас, скажи, свои просвирки мать не хуже настряпает, — усмехнувшись, сказал отчим и стал собираться в обратный путь.

Отчим меня не ругал за то, что я оказался «рукосуем». Скорей всего он ко всему этому относился шутливо-иронически.

Бабушка одобрительно принимала хозяйствование отчима. Ей нравилось, что он был человеком трудолюбивым, и дела в хозяйстве, которое было запущено, пошли к лучшему. На полях весной зазеленели всходы, а осенью в амбаре появился хлеб. «Всегда помни о хлебе, не допускай, чтобы дно в сусеках было видно», — не раз говорила бабушка.

Наблюдая за отчимом, она делала ему и замечания. Нет-нет да и скажет что-нибудь, будто ненароком:

— Раньше-то в нижнем поле вымочек не бывало. Отводили воду-то в курью.

— Отведем, Семеновна, — спокойно отвечал отчим.

— Чем сеять-то будешь концы?

— Клевером забросаем…

— Не травой ли собираешься нас кормить?

— Скоту травка пригодится. Молока больше будет, масла…

— Раньше-то на лугах хватало. Кто же на полях траву-то сеял? Беспутевики разве…

— Ничего, Семеновна, всего хватит. Без клеверов теперь нельзя жить.

— Он же, маменька, не маленький, знает что к чему, — заступалась мать. — Все теперь сеют… Вон Миша Кучер… на хуторе…

— Доезжайте и вы к Кучеру да кормите нас с ребятами травой, — не уступала бабушка и садилась к люльке, висевшей на длинном шесте.

Отчим был человеком компанейским. Пойдет другой раз в село и вернется домой навеселе. Любил он и гостей в дом приглашать. Вообще-то он был молчалив, а то и угрюм, но как только отведает водочки, сразу отходит мужицкая душа. Тут он светлел лицом, начинал рассказывать о Питере, о войне, о том, как должен жить теперь мужик, при новой власти. Рассказывает, рассказывает и песенку затянет. Песен он знал много, на праздниках он только и запевал. Бабушке это не особенно нравилось. Но в такие веселые минуты в разговор она обычно не вступала, выжидала другое время. Сидит, бывало, отчим на лавке после праздника, курит цигарку за цигаркой, что-то обдумывает. Тут-то бабушка, выбрав подходящий момент, вылезала из-за люльки, подвигалась к окну и долго смотрела на кладбищенский угор. А потом будто сама с собой начинала рассуждать.

— И что нынче за люденьки христовые пошли? Раньше-то выпьют, бывало, рюмочку-две, и — хватит. И голова потом сухохонька, и денежки в кармане… А нынче пошла мода, стаканами опрокидывать начали.

— Зачем живем, Семеновна? — поняв намек старухи, отвечал отчим с затаенной усмешкой.

— Так ведь, соколанушко, деньги-то надо в дом таскать.

— Ты, Семеновна, копила, а что толку?

— Храню, голубчик, на черный день. Какие-никакие, а «катеринки» не упадут в цене.

— Они уж пропали, теперь на оклейку углов годятся.

— Деньги же!.. Нищенка была, говорила, золотым рублем оправданы. Хоть внуку на гармонью сохраню. Вырастет вот… Не упадут, говорю, в цене «катеринки». Сама пряла, сама ткала… Масло копила… Все, все в «катеринки» вложила. Теперь и с капиталом… А на тебя посмотрю, Лексей, ты не берегешь деньги.

— А ты, Семеновна, разве плохо живешь?

— Не пожалуюсь. Но ведь на черный-то день надо.

— Будет и на черный. Вот скоро, Семеновна, лесовать пойду. То белочка попадется, то зайчик, а то и сама лиса.

— Ой ли? — вздохнула бабушка. — Рыбка да рябки — потеряй деньки… Разве это хрестьянское дело?

Она отступала и вновь усаживалась к люльке. Отчим поднимался с лавки и уходил на улицу.

— Травой не накормишь ребят-то, — вдогонку бросала старуха. — Хлебушка запросят да молочка.

«Все они, питерцы, видно, одинаковы, — ворчала она. — Вон мой Ваня… Сапог сапогу пара. Дома-то тяжело жить, не поглянулось. Водочку требовал… А всего капиталу, хоть и у Вани — блоха на аркане да вошь на цепи. А тоже, кто я да кто? В Питере, видишь, дескать, человек… Чтокалы…»

И вот однажды отчим собрался лесовать.

Лесовать — по-нашему охотиться на какого-нибудь зверя, ходить по лесу с ружьем и ловить даровую живность. Бабушка это занятие не считала делом. Она привыкла видеть мужиков на полях за плугом, на лугах с косой, а тут — разгуливать с ружьем по лесу, какая же это работа — безделье да и только. Но отчим собирался основательно. Взял Урчала на поводок. Тот, казалось, обрадовался, наконец-то приставили и его к делу. Уши у собачки стоят торчком, как два рожка, острая мордочка поднята, будто он заранее к кому-то принюхивается, хвост свернут калачиком, одним словом, собачка-лаечка что надо.

Поверх пиджака отчим натянул новый полотняный фартук — это посоветовала мать: мало ли добра в лесу, груздочки попадутся, волнушки даже — все неси домой. С отцом увязался один городовик, веселый, разбитной парень из соседней деревни.

— Мы, Семеновна, чертовщинку знаем, — говорил он шутливо. — С пустыми руками не вернемся.

Бабушка крестилась. Хотя, надо сказать, в бога и она не слишком верила, а кресты на грудь все же клала исправно. Может, и пригодятся. Вдруг бог-то есть на небе. Вон как рассказывает тетка Марфа об аде… Все на страшном суде, мол, отвечать должны. Кресты-то там и вспомнят.

Я никогда не видел зайцев и, когда ушел отчим лесовать, расспрашивал о них бабушку, допытывался, на кого они похожи. А когда представил их себе и нарисовал чернилами из сажи на какой-то книге рядом с богами зайца, похожего на Урчала, бабушка дернула меня за ухо и опять отняла у меня книжку. Потом, помирившись, мы начали обсуждать, что с зайцем станем делать. Сначала определили, на что годится шкурка. Конечно же, мне на шапку. А мясо будем жарить в большой глиняной ладке. Бабушка тотчас же достала с полки широкую, как блюдо, ладку, ошпарила ее кипятком, сказала:

— Любой заяц уместится. Положим зайца…

— И маслица, — перебил я.

— Жирно захотел… И зайца, и масло, все тебе сразу.

— Зачем же, Семеновна, живем? — сказал я словами отчима.

— Цыц ты, ишь заговорил… Не убил, а уж отеребил.

Лесовать охотники ушли, видать, далеко, и к вечеру не вернулись. Да и с зайцами возвращаться нелегко.

Ночью я спал неспокойно, видел каких-то зверей и — ни одного зайца. Проснувшись, я опять спросил бабушку, какие бывают зайцы, на кого они похожи.

— Зайцы и похожи на зайцев.

— Хвостик-то калачиком, как у Урчала?

— Бывает, как и у него… Принесет тятька — увидишь.

На другой день только под вечер вернулся отчим, усталый и хмурый. Я бросился к нему, смотрю — фартука-то на нем и нет, обгорел, одна вышитая нагрудка осталась. За нагрудкой засунуты рукавицы и кисет с табаком.

— Вот те на! — развела руками бабушка. — Говорила — рыбка да рябки…

Доставая из сумки грибы, отец сказал мне:

— Еще не выросли, Аркашик, наши зайчики. Пусть подрастут малость. Чего же зря душу губить…

«И впрямь, чего же губить? — согласился я молча. — Другое дело — грибы. Они не живые, без души грибы-то… Их можно и маленькие ломать».

— А фартук-то где? — допытывалась бабушка.

— Не ругай, Семеновна, видишь, уснули у огня. Ночью-то зуб на зуб не попадает…

— Говорила, рыбка да рябки — потеряй деньки!

Однако я не терял надежды, ждал: когда-нибудь да принесет отчим зайца.

Однажды он приехал с лесного сенокоса и, не распрягая лошадь, быстро вошел в избу.

— Вот и привез, — вынимая из-за пазухи какой-то серый клубочек, сказал он.

— Зайка! Зайка! — запрыгал я от восторга.

— Это хомячок.

— Еще чего выдумали, крыса ведь, — разглядывая маленького дрожащего зверька, недовольно сказала бабушка. — Много хлеба-то… Скоро волка заведете…