Вдруг слышим над головой резкий свисток. Бросились к трапу, а он уже убран. Мы ужаснулись и заревели так дружно, что к краю палубы подошел сам капитан.

— Почему тут оказались мальчишки? — спросил он строго.

— А мы, дяденька, тутошние, — бойко ответил за всех Виталейко и поднял вверх корзинку. В ней он приносил для продажи яйца.

— Надо на берегу торговать продуктами, — сказал уже мягче капитан и приказал вернуть нас на берег.

Матросы, ругаясь, снова спустили трап, и мы все трое тотчас же оказались на родном берегу.

— Не я бы, так вас, как котят, увезли, — хвалился Виталейко.

«И увезли бы… Теперь бы далеко за Купавой плыли, — подумал я. — Что бы делать-то стали дома? Спасибо Виталейку. Хоть он и заманил нас на пароход, мол, матросы долго будут грузить, да в беде не оставил… Настоящий друг!»

Стало жаль, что теперь будем с ним реже встречаться: мы с Колей перешли в третий класс, а Виталейко уже окончил школу.

Получая удостоверение о ее окончании, Виталейко и радовался, и был вроде как растерян.

— Оставляю вас, ребятки, буду отцу помогать, — сказал он нам, — Только как вы-то тут?.. Чуть ведь на пароходе не увезли… Хотя я стану заходить. Марфутка тут будет учиться, я должен следить за ней. — Виталейко взглянул на меня. — И ты следи, понял?

— Как же не понял, — ответил я. — Чуть чего, любому отпор дам, теперь я третьеклассник. Чуть чего…

— Сразу по-бараньи бодай.

Ребятишки, стоявшие около нас, дружно засмеялись.

А смеялись они потому, что еще в прошлом году, когда учился я во втором классе, случай с вороной произошел.

Один из старшеклассников выбежал на улицу и начал подзывать к себе птиц. Отломил кусочек хлеба и бросил на снег. Прилетела одна ворона, потом другая… Вороны совсем осмелели. А парень тем временем раскручивал какую-то нитку. Раскрутил ее и протянул мне, дескать, подержи. Я взял конец нитки, и вдруг она поползла из рук: ворона заглотила мякиш с залатанным в него крючком. Я выпустил нитку из рук. Парень бросился на меня: зачем, мол, упустил ворону? Тут уж и я не сдержался: мне жаль было птицы. Ожесточившись, я замахал руками, потом опрокинул его в снег и побежал в школу. На следующей перемене парень снова подбежал ко мне и начал задирать. Я отступил немного и, наклонив голову, с разбега боднул его лбом, да так боднул, что тот полетел в сторону и рукой выхлестнул в раме стекло. Из раны полилась кровь. Поднялся крик. Позвали Михаила Рафаиловича. Он перевязал парню руку. А потом вызвал меня к себе и начал расспрашивать, как все произошло. Размазывая по лицу слезы, я рассказывал и все время заступался за бедную ворону.

— Надо бы на улице его бодать, — не уступал я. — Потому не лови птиц!..

Михаил Рафаилович не ответил, видимо, молча согласился со мной. Хотя учитель и не ругал меня, но я опасался, что он сообщит о случившемся домой, и отчиму придется вставлять в раму стекло.

Назавтра пришел я в школу — и сразу увидел, что рама починена, стекло вставлено.

— Ну как, сметанники есть? — подбежал ко мне со своим обычным вопросом Виталейко. — Видишь, мы тут тебя, барана, выручили. Вчера с тятькой приходили вставлять. Крепче прежнего сделали…

И теперь, когда Виталейко совсем оставлял школу, мне вдруг стало жаль его. Виталейко, видимо, заметил это и, подойдя ко мне, как взрослый, потрепал по плечу.

— Ну-ну, не распускай нюни, — сказал он. — Я тут Марфутку заместо себя оставляю. Чуть чего, скажи ей, сразу приду — наведу порядок! Поняли, ребятье? Не поняли, так потом поймете! Давай свои пять, — и, схватив меня за руку, спросил: — Поди, на Добрякова учиться будешь? Аль на машиниста? Я вот решил пахать… Потому дома некому… Семья-то, видел? — мал мала меньше.

Поскотина у нас далеко. Коровы ходили верст за пять-шесть, а то забирались и дальше. Пастуха у нас обычно не держали, за коровами следили сами, по очереди.

Деревенька небольшая, и очередь приходилось отводить часто, не реже раза в неделю. Когда я подрос и не стали опасаться, что заблужусь в лесу, разрешили ходить за коровами и мне.

А больше всего я боронил. Но, признаюсь, не любил это дело. Весь день, бывало, вертишься на лошади. Однажды так устал, что даже, сидя на Рыжке верхом, задремал. Было жарко, лошадь отбивалась от наседавших комаров. Наконец не выдержала, рванулась, и я, не удержавшись, упал на пашню. Хорошо, что лошадь остановилась, а то бы мог попасть под борону. На этой однообразной работе не раз я плакал и в душе завидовал Коле: у них было много ребятишек и боронили они по очереди. А мне приходилось одному сидеть на Рыжке целые дни. Я не только боронил, но и возил из хлева в поле навоз, подвозил к стожьищу сено. Хоть Рыжко и был послушным, но я уставал с ним.

Может, поэтому мне и нравилось ходить по лесу за коровами. Утром их провожали версты за полторы к Костылихе и отпускали, а во второй половине дня шли разыскивать.

Костылиха, Пожонки, Лиственник, Меленка, речка Шолга — это для меня, как верстовые столбы. У Пожонок, на развилке дорог, коровы по своему усмотрению направлялись или в Лиственник, или сворачивали вправо, за Меленку. Говорили, что дорогу показывала наша с колоколом на шее Красуля, большая старая корова.

Никогда не забуду случай, который чуть не стоил мне жизни.

Это было в середине лета. Стояла сильная жара, пахло дымом — где-то горели леса.

У Пожонок, на развилке дорог, я долго рассматривал на песке следы, стараясь угадать, куда они вели. За день следы перепутались, и понять что-либо было невозможно. Я, как обычно, пошел сначала за Меленку.

Когда-то на Шолге в лесном изгибе стояла небольшая мельница, но ее давно уже не было. Вместо плотины торчали одни столбы. Но брод через речку по-прежнему звался Меленкой. Перейдя его, я увидел на песчаном подъеме знакомые следы: коровы свернули влево и, должно быть, ушли вдоль речки. Все же я решил осмотреть ближний лес, в котором они нередко прятались от жары. Добежал до большого, как стол, камня, на котором мы всегда отдыхали, посидел на нем, прислушиваясь, не донесется ли до меня звук Красулиного колокола, но кругом стояла немая тишина. Убедившись, что коров здесь нет, я побежал по дороге в низовье Шолги.

По обе стороны дороги мрачно стояли ели и сосны. Высокие стволы были покрыты мхом, свисавшим с них седыми хлопьями. От этого они казались еще мрачнее. По дороге ездили редко. Она напоминала узкий коридор, опутанный тенетами. Я бежал, и тенета липли мне на лицо. Чем дальше убегал, тем становилось все глуше и глуше. Запахло багульником, гарью. Вдруг в стороне послышался шорох, легкое потрескивание, будто кто-то поджигал хворост. Я остановился и прислушался. В просвете между деревьями увидел необычную синеву. Она расстилалась по земле. Где-то вблизи горел лес!

Еще не видя огня, я чувствовал, что он шел по деревьям, все сильнее и сильнее потрескивая и приближаясь ко мне. Я бросился вперед, стараясь проскочить по мрачному лесному коридору, но вскоре увидел, как огонь лизал красными языками верхушки деревьев. Он преграждал мне путь! Не теряя ни минуты, я повернул обратно. Пробежав с полверсты, увидел, что огонь, обойдя меня слева, уже перерезал дорогу. Дышать становилось все труднее, дым как бы окутывал дорогу, а огонь, потрескивая хвоей, не отступая, шел по вершинам леса. Деревья будто взмахивали красными крыльями и вспыхивали, как огромные свечи. Я в ужасе понял, что оказался в ловушке, которая вот-вот захлопнется. Прикрывая рукой рот, чтобы не задохнуться от горьковатого дыма, бросился в сторону речки.

Хотя она была недалеко, но добраться до нее оказалось непросто. На пути валялись старые деревья, опрокинутые ветром, рогатые кусты цеплялись за одежду, босые ноги тонули в мягком мху, проваливались на зыбких кочках. А огонь, казалось, шел по пятам. Перебираясь через валежник и бурелом, я наконец добрался до речки. Здесь Шолга была уже значительно шире и глубже. Тихая, с черной, казалось, бездонной водой, пахнущей прелыми кореньями трав, она была неприветлива. Подмытые водой берега свисали в воду. Из воды выставлялись, будто обглоданные, черные коряги.