И мы стали дружить. Придем в техникум, увидим друг друга и бежим навстречу, здороваемся, да не как-нибудь, а за руку. На уроках нет-нет да и переглянемся. Другой раз зальется колокольчиком Федя-Федя, и я засмеюсь. В студенческой столовой начали выручать друг друга: один убежит пораньше и займет очередь для другого. И хлеб в техникумском ларьке вдвоем быстрее получали. Хорошо иметь земляков!

У Феди-Феди был самодельный фотоаппарат, правда, маленький, но фотки, как мы называли, с нашими рожицами получались. Однажды произошел такой случай.

Кончился урок, и все побежали занимать очередь в столовку. У нас в классе был длинный парень по фамилии Самоварников. То ли он накануне долго где-то работал или какая другая причина, но пришел на урок вялый и сонный. Сидел он на задней парте и, загородившись от взоров других книжками, навалился на стол и задремал. Товарищи его сказали: «Пусть подремлет, человеком будет», — и убежали. Только не убежал один Федя-Федя. Он достал свой фотоаппарат и, подобравшись, снял Самоварникова. И никто этого не видел. Выяснилось через день. Пришли в техникум и видим заметку в стенгазете «За педкадры». «Проснись, самовар скипел», а ниже — фотография спящего Самоварникова. Это было смешно и горестно.

Парня обсуждали в классе. Стыдили, конечно. Самоварников только молчал. «А кто сделал фотку-то? Его ли еще?» — «Его, его! — в один голос закричал класс. — Хохолок-то на макушке самоварниковский. Это не иначе как Федя-Федя». — «Ну и что, сознаюсь — фотка моя, не спите! Спать пришли, что ли?» — ответил Федя-Федя, и рыжая шанежка еще больше расплылась в улыбке.

— Ты вот что, Федя-Федя, — сказал Деменька Цингер. — Научи нас этому делу.

— Как спать? — рассмеялся тот.

— Да не спать, а фотки делать.

— Ладно…

— Кружок, кружок надо! — закричали мы.

И Федя-Федя взялся организовать кружок.

После уроков вокруг Феди-Феди сгрудились ребята. Немного, правда, было их, человек пять-шесть, но все равно кружок. Началось все, как следует: мы уселись на ближние парты, а Федя-Федя встал у стола и начал свою лекцию. Он так и назвал рассказ о том, как соорудить фотоаппарат. Мы заулыбались, чудной Федя-Федя, он говорил все как-то по-своему, не поймешь — шутит или говорит всерьез. Но теперь он в руках держал фотоаппарат, значит, разговор идет «на полном серьезе».

После двух таких лекций Федя-Федя повел нас в магазин культтоваров.

— Перво-наперво купите по линзе, — посоветовал он.

— И все? — спросил я.

— Легко хочешь отделаться. А проявители, закрепители кто будет покупать? Но линза прежде всего…

В магазине, в отделе фототоваров, мы долго отбирали для себя все то, что советовал купить Федя-Федя. А когда нужные покупки были сделаны, он сказал:

— Ну, а теперь на здоровье — мастерите, и — за фотки!

Я все финансы, оставшиеся от заработанных на выкатке леса, бросил на свое неожиданное предприятие и, накупив принадлежностей для фотографирования, побежал на квартиру. Как только пришел с работы Павел Панкратович, мы сразу взялись за дело. Хотя я был и «ученый», как изготовлять фотоаппараты, но дядя принес книжку, и мы решили делать аппарат по всем печатным правилам. Вооружившись пилкой, молотком, мы где-то на подволоке разыскали фанерный ящик, нашли гвозди, и закипела работа. Дядя все вымерял линеечкой, расчертил на фанере карандашом, аккуратно разрезал ее на части. А когда сделали заготовки, стали сколачивать ящичек. Да не один надо было, а два ящика. Один из них должен задвигаться в другой.

Каждую свободную минуту мы теперь торчали у сарая и мастерили свой аппарат. Тетя Лида даже начала сердиться, но Павел Панкратович, сдвинув к переносице рыжие клочковатые брови, сказал: «Дело делаем, не мешай…» Недели через две фотоаппарат мы соорудили, ящички сверху оклеили белой бумагой. Правда, аппарат по размерам получился большой, не такой, как у Феди-Феди, но это и лучше: буду делать не фотки, а настоящие фотографии. Умести-ка бабушку Семеновну на Федину фотку! А на мою всех купавских можно будет рядышком усадить.

Когда все было готово, Павел Панкратович сказал, что вначале снимет меня. Я принарядился, надел белую рубашку, натянул на голову кепку.

— А кепку надо убрать, — посоветовал Павел Панкратович. — Волосики гребешком причеши. И садись вот тут, будь повеселее…

Я все сделал так, как он просил: сбегал к зеркалу, причесался. Волосы долго не прилегали, топорщились, я смочил их водицей.

— Не годится так, — сказал Павел Панкратович. — Зачем ты их прилизал, как лорд английский? У тебя они пышные, кудрявятся даже. Так и оставь их в покое.

Пришлось волосы на солнце подсушить и снова причесаться.

Когда я подготовился к фотографированию, — сел на чурбак к сараю и, подперев подбородок рукой, улыбнулся. Таким и вышел я на снимке. Это была первая моя фотография и, пожалуй, самая удачная.

Я был в восторге, благодарил Павла Панкратовича, а Федю-Федю, нашего лектора, обещал взять на свою фотку.

За месяц мы попривыкли к городу. Вместе с ребятами я сходил в кино, собирались даже пойти в театр. Правда, дороговаты там билеты, но ребята рассказывали, что можно на галерку проскочить. Ничего, поживем — все будет наше!

Однажды я получил из дома письмо. Оно было тревожное. Хотя мать мало училась, всегда писала мне сама. На этот раз из письма я многое не понял. Она писала, что из деревень выселяют на Кайское болото кулаков. Из соседней деревни, что стояла за озером, выслали двоих: катальщика — Фролкова сына и старика Обухова. Обоих мужиков я знал. Большой новый дом катальщика стоял на краю деревни, за домом — построена его пимокатка. По-нашему — это большая баня, только вместо каменки была сложена кирпичная печь с котлом посередине, а в другом углу стоял большой стол. Здесь и катал валенки Фролков Аркаша. У него имелись подмастерья. Говорили, что он много зарабатывал. За работу брал не только деньгами, но и мукой. Еще бы не зарабатывать, кузнецы да катальщики — самые известные люди в деревне. За богатство-то его, видать, и зацепили и поперли на Кайское болото.

Второй, старик Обухов, не имел ни кузницы, ни пимокатки. Дом у него, обшитый тесом, крашенный голубой краской, тоже большой. Густой сад прижал его к озеру. В саду росли разные северные деревья: тут были черемуха, рябина, калина, даже красовались два кедра. Нигде на нашей земле эти красавцы не прижились, только видел я таких же три кедра у церкви. У Обухова за деревней стояла поварня, в которой соседи варили к престольным праздникам пиво. Даже наши мужики ездили к нему варить. Поварня — большая рубленая магазея. В ней — печь, два огромных чана, корыто, выдолбленное из толстого бревна. Когда мужики варили пиво, для нас, ребятишек, был настоящий праздник. Мы сидели на пороге поварни и, глотая слюнки, ждали, когда потечет сусло. Это было наше любимое лакомство. Дождавшись сусла, мы черпали из корыта ковшиком темно-коричневую жижу и пили досыта, а потом, довольные, убегали домой. Бывало, с нами сидел и сам Обухов, здоровенный сердитый старик с рыжей бородой. Из-под картуза выбиваются рыжие волосы, а руки усеяны рыжими пятнами. Семья у него была большая, дети все походили на него, такие же крупные костью, длиннорукие, рыжие. Я вспомнил младшего Петьку, моего сверстника. Когда гоняли в поскотину коров, мы часто с Петькой боролись, и он всегда брал надо мной верх. Но он обещал научить и меня. Теперь Петька уехал.

Мать писала, что увезли их на лошадях в сельсовет, оттуда будто бы направили на станцию железную, а дальше куда — никто не знает. Должно, прямо двинули на Кайское болото. Тут же сообщала, что в других деревнях тоже объявились свои кулаки и тоже их всех забарабали на болото. Только в нашей Купаве все спокойно, никого не тронули. «В Купаве-то все середняки, кого же трогать?» — подумал я.

Письмо это я носил в кармане два дня, никому не показывал его, даже от Гриши Бушмакина прятал. А Гриша сам получил из дому такое же. Однажды он рассказал мне об одном знакомом парне, который этой весной с нами поступил в техникум. Поступить-то поступил, а учиться ему не пришлось, ушел за хлебом домой, да и не вернулся. Будто бы его родителей тоже выслали куда-то. Я слушал и не мог понять, как же на болоте можно жить? В детстве я ходил с бабами на болото за клюквой и хорошо представлял эту неудобную для жизни землю.