Так сказал наш комсомольский вожак.

Взяв на два дня хлеба и наполнив спичечный коробок солью, мы отправились «подмогать товарищам сплавщикам».

Подойдя к разлившейся Двине, мы ужаснулись: переберемся ли, река-то и впрямь взбесилась, даже другого берега не видать. Федя-Федя заворчал и пошел на попятную. Я возразил ему, начал уговаривать, разве, мол, мы трусы? И ребята засмеют. Федя-Федя долго пыхтел, наконец согласился со мной.

— Вы куда, ребята? — спросил нас перевозчик.

— На сплав. Заданье срочное…

— И не боитесь?

— А чего бояться?

— А вода-то экая. Сил-то, думаю, хватит ли, в веслах придется сидеть.

— Посидим.

— Ну, тогда с богом…

Мы с Федей-Федей сели в весла. В лодку залезла какая-то старушка с корзиной. На дне корзины в мякине хоронились яйца. «Господи помилуй, всевышняя богородица», — причитала старушка.

— А ты, бабушка, не расстраивай богов, они этого не любят, — махая тяжелыми веслами, сказал я.

Но я и сам приглядывался к реке. Не река, а море, ни краю ей, ни берегу. А мы, как песчинки, прилипли к бортам лодки. Вот прошел мимо белый пароход, лодку нашу подняло на волны и начало трепать. Я взглянул на перевозчика: он сидел в корме с веслом и улыбался — храбрый, видать, человек, значит, и нам нечего бояться. А если перевернет лодку, волной, — вдруг пришла в голову мысль, тогда уж, думаю, уцеплюсь за весло, и — к берегу. К которому только берегу-то? Оба от нас далеко. Ох, скорей бы, — мысленно сочувствовал я старушке.

— Только бы яички не утопить, — неожиданно подала она голос.

— Яички хранишь, а сама?

— Я-то уж пожила, будет…

Все засмеялись, кроме старушки.

Прошло еще с полчаса, еще на пути повстречались не с одним пароходом, и — вот он, желанный берег!

— Ну, уж теперь, ребята, яички мои целехоньки принесу внучке. Луковым пером сама красила… Пасха ведь…

Федя-Федя накануне выступал в классе с политинформацией о вреде пасхи и теперь начал было наставлять старушку на правильный путь, но та, оправившись от «страстей», только отмахивалась.

— Знаю, голубок, давно знаю, сын вон десятый год гитирует. Как же не гитировать ему, комсомол…

Мы шли знакомыми местами, и мне это было особенно приятно. Как-то зимой в одной из тутошних деревень я обучал неграмотных. Жил я у старушки, которая пекла мне хлеб и в большом глиняном горшке парила калину. Так полмесяца и прожил я на хлебе да на калине. Теперь мне хотелось заглянуть к этой старушке и снова отведать у нее калины. Только деревня-то стоит в стороне от дороги. Не по пути. И еще я вспомнил, как в детстве мать привезла мне из Устюга деревянного коня. Позднее я узнал, что этого коня делали где-то здесь, на Шомоксе. Здесь все умеют делать: и узорчатые туески из бересты вырезают, и шкатулки с потайными замками мастерят, и саночки-самокатки расписные, и лошадок… Эх, лошадки, лошадки! Как я тогда был благодарен тому доброму мастеру, который изладил для меня вороного коня на колесиках! Отыскать бы теперь его, отблагодарить… Да где отыщешь? Мать говорила, что он собой невысок росточком, рыженькая бородка торчком, большие руки замазаны краской… Сделал мастер-золотые руки свою редкостную игрушку, подарил мне — и канул. Мастер с Шомоксы… Жив ли он? Пройдут многие годы, а благодарная память о нем не изгладится в людских сердцах…

До сплавучастка добрались к вечеру. На берегу речки стояли маленькие фанерные домики для сплавщиков. Тут и кухня с большими котлами. Начальник сплавучастка — здоровенный детина с продубленным до черноты лицом, в резиновых сапогах с длинными голенищами — тронул меня ручищей, потом похлопал по плечу Федю-Федю.

— Багор-то умеете держать?

— А как же.

— Молодцы! — похвалил начальник и отдал распоряжение: — Накормить ребят покрепче, выдать по багру и направить, пока светло, по берегу до осокори. Пусть этот участок они и охраняют. Чтоб к берегу, ребята, бревнышки не приставали. Поняли мою идею?

— Как же не понять!

— Ну, а теперь ступайте к поварихе, с ней дружите, лучше будет кормить. Я вот, например, не спорю с ней, так всегда погуще наливает в блюдо.

— Ой уж вы, товарищ начальник, такое скажете, прямо умора, — весело отозвалась белокурая девушка и махнула нам рукой: — Давай, ребя, двигай ко мне поближе. Небось, кишка кишочке докладную пишет? Так, что ли?

Накормила нас Лиза хорошо. Суп из мясных консервов. За супом — пшенная каша, компот. А хлеба — сколько хочешь! Житуха!

Начальник вскочил на лошадь и уехал вверх по речке. Нам тоже сидеть сложа руки нельзя, не в гости явились. Взяв багры, мы пошли осматривать свой участок. Шомокса неширока собой, но бурная речушка. Чувствовалось, что капризов у нее бывает немало. Темная речная вода бьется в берегах, как птица в клетке. Бревнышки плывут то спокойно, то неожиданно скрываются под водой, толкают берега своими концами, словно хотят раздвинуть их, заползают в кусты…

Нам, к счастью, достался левый берег, а прибивает бревна из-за поворота больше к правому. Там около берега больше и трется слепых бревен. Но по берегу ходят девушки с баграми — настоящие сплавщики. А мы чего же еще, «огарыши» и есть «огарыши». Хорошо, что левый, безопасный берег похраним. Правда, есть и на нашей стороне кустики, ольховые деревца, стоящие по колено в воде. Они тоже мешают сплаву. Вон уже одно бревнышко пристало к деревцу. Подошло другое, тоже остановилось…

— Эй, ребята, не зевайте, через полчаса затор создадите! — крикнула с противоположного берега девушка в фуфайке.

Мы подбежали к затору, баграми растолкали бревна и удивились, как у нас все ловко получилось. Не хуже самих сплавщиков. Надо в оба глаза смотреть за Шомоксой, потому круглосуточно и дежурят тут. У нас — дневная смена.

Спали мы в сплавном домике вместе с начальником. Звали его Павлом Игнатьевичем. Он принимал рабочих, выписывал наряды, вообще он тут всем командовал. И люди, чувствовалось, его любили. «Игнатьич скоро приедет», — говорили они, и к его приезду старались свой участок подчистить.

— Газету надо выпустить, ребятки, — однажды сказал Игнатьич. — Умеете ли вы рисовать? И пером писать что-нибудь?

— А как же? — удивился Федя-Федя и указал на меня: — Это вот наш поэт, не хуже самого Сокова пишет.

— Сокова не слыхал, а вот дедушку Крылова знаю. В школе учил, о том, как свинья под дубом желуди ела. Материалов я вам дам кучу, кого надо похвалить — похвалим, а кого поругать — поругаем. Не сильно, конечно, ругать, чтоб не озлоблять людей, не отталкивать от сплава. Лес-то — валюта!

И мы взялись делать газету. Два дня по материалам начальника писали заметки, потом «печатали» набело, я кое-какие рисунки нарисовал, и газета получилась на славу: яркая, злободневная, с юморком. Придумали даже раздел «Кому что снится». Лизе, например, «приснилось», будто бы она готовит оладьи. А оладьи очень любил Игнатьич, и он больше всех смеялся над Лизиным сном.

— Хочешь не хочешь, а исполняй свой сон. И поэтов наших угости.

Все шло хорошо. Сплавщики радовались своим успехам, основная масса леса по Шомоксе пройдет к пролетарскому празднику. Мы тоже с Федей-Федей собирались к Первомаю в Устюг. Хотелось нам пройтись по городу в многолюдной первомайской колонне. Из всех техникумов наши ребята самые лучшие песенники — это мы знали по прошлым праздникам.

Любит порядок Синицын, наш низенький энергичный военрук.

— А ну-ка, песню! — бывало, весело крикнет он.

Подскочит к первым рядам, и — строевым шагом. И ростом, кажется, станет выше, и все: и подтянутость, и бодрость, и праздничная улыбка — все мигом передается от военрука по рядам его воспитанникам.

слышится басовитый голос нашего Ванчо. А ребята и девушки уже дружно подхватили песню: