Когда мы добрались до плотины, на выгоне уже горели костры, правда, дыма было больше, чем огня, потому что горящие угли заваливали желтыми охапками молочая. Возле каждого костра стояло четыре-пять человек, девушки — отдельно, парни — отдельно, детишки — отдельно; каждый два-три раза перепрыгивал через костер, а остальные тем временем, взявшись за руки, водили хоровод под плавные звуки песни:

Рыжеватые язычки пламени выбрасывали снопы искр в горьковатый дым горящей травы, фигуры внезапно высвечивались и тут же исчезали во тьме; раскачивались тени тополей, девушки выводили нежную мелодию, время от времени в нее врывались озорные выкрики парней; звучали странные слова, смысл которых выветрили столетия, золотой челнок луны плыл, то появляясь, то исчезая в серебристой пене облаков, — все это на минуту навеяло мне мысли о цветущих туранских лугах, которые, думается, в действительности расцветали далеко не так быстро, как в воображении наших туранистов[87]. (Кроме того, они, должно быть, быстро превращались в бесплодные солончаки.) Старики, сидевшие на корточках в сторонке и наблюдавшие за играми молодежи, тоже выглядели по-турански. Ну в точности фигурки с чашами из курганов Южной Сибири, которые, оживи их, оказались бы теми же Андрашами Тотами Богомольцами и Мартами Петухами. Этими профессиональными наблюдениями я не преминул поделиться с доктором, который взял меня под руку.

— Yes[88], мне приходилось видеть этих каменных святых в барашковых шапках. Но вот эти танцующие девы, — он указал на луг, — о, это совсем не то, что киргизки. У тех холмы и долины распределены в должной пропорции, а здесь все плоские, как доска для разделки теста.

— Доктор, — обернулся нотариус, — вы, кажется, собираетесь заняться сравнительной географией?

Однако занятия не состоялись: стоило нам приблизиться к какой-нибудь компании, как девушки с визгом и смехом разбегались врассыпную.

— Напра-во! — скомандовал доктор. Мы резко повернулись и успели увидеть девушку, прыгающую через костер. Она подпрыгнула высоко, и в свете пламени на секунду блеснула ослепительная белизна ног, повергнув меня в изумление: до чего же, черт возьми, изящные ножки у этой девицы!

Удивительно все-таки, как быстро опрощаешься в деревне. Я уже приучился пить (медовый чеснок — исключение, к доктору я вообще больше зайти не рискнул), по вечерам играть вчетвером в лорум[89], а сейчас вот выяснилось, что еще и развязно выражаться. У меня вырвалось как бы само собой:

— Хотел бы я знать, какому принцу прислуживала мамаша этой красотки?

Тройное «тс-с-с» зашипело мне в уши, и разом погрозили три пальца.

— Это моя приемная дочка! — сказали хором все трое.

Странная манера — иметь одну приемную дочь на троих, впрочем, думал я не об этом, а о том, какую глупость сморозил. Пришлось спешно заглаживать вину.

— Прошу прощения, я не хотел сказать ничего плохого. Просто меня поразило, что у крестьянской девушки могут быть такие ножки. Право же, щиколотка у нее изящная, как у герцогини.

Не знаю, что бы я делал, если бы меня спросили, где это я видел щиколотку герцогини — до сих пор ни одна из них мне своих ножек не демонстрировала. Да и вообще, не верится, чтобы господь бог выкроил для герцогинь особую ножку. Насколько мне известно, в истории лишь единожды упоминается нога высокопоставленной особы — речь идет о супруге Пипина Короткого[90], королеве Берте. Упоминается она так: «au grand pied», «Берта Большая Нога».

К счастью, господа не отличались особой дотошностью и вполне удовлетворились моими оправданиями.

— Well[91], — сказал доктор, — это не крестьянская девушка. Это мадемуазель Ангела, она работает у нас на почте. Вы еще не встречались с ней, господин председатель?

— Нет, хотя был на почте дважды. За окошком сидела какая-то пожилая дама, высокая и седая.

— All right[92], это ее мать, госпожа Полинг, вдова.

— Его коллега. — Нотариус пихнул меня локтем в бок, давая понять, что доктор сейчас рассвирепеет.

Однако доктор, против ожидания, не рассвирепел.

— Stimmt[93]. Я лечу людей, а она — коров, лошадей, гусей, кур. Муж ее был ветеринаром, у него она и выучилась. — Поверьте, господин нотариус, мы преспокойно могли бы обменяться пациентами.

— Да ладно вам, — примирительно сказал поп. — Лучше проводим Ангелу домой.

Однако босоногая почтальонша, заметив наше приближение, вырвалась из круга и убежала.

Короткая юбчонка развевалась на бегу, в свете пламени костров то и дело мелькали ослепительно белые ножки. Доктор проглядел все глаза и, надо полагать, не прочь был пуститься следом, но вовремя вспомнил, что он — человек культурный, и побрел по-стариковски рядом со своими собратьями, — приемными отцами. Тут только я заметил, каким усталым и обрюзгшим стариком становится доктор, когда думает, что никто на него не смотрит.

Однако у последнего костра, возле самой околицы, он приободрился снова. Там сидела Мари Малярша, прижимая к себе Шати, на коленях у которого покоилась голова ягненка. Таким образом, сходство с Мадонной было полным.

— Добрый вечер, красавица, — доктор остановился, а поп с нотариусом пошли дальше. — Пойдемте прыгать через костер? Прыгаю я не хуже вашего Андраша.

— Прыгайте на здоровье, — женщина взглянула на него исподлобья. — Всяк скачет, пока жив. А мне вот не до прыжков.

Я тем временем попробовал подружиться с Шати. Мальчик забавлялся оловянным солдатиком величиной с палец. При ближайшем рассмотрении оловянный солдатик оказался не оловянным, а сделанным из желудей. Крупный желудь, две палочки по бокам, две внизу — туловище солдата. Сверху желудь поменьше — голова. На голове желудевая чашечка — шлем. Настоящий желудевый Вильгельм Телль.

— Что это у тебя, Шати? — я склонился к нему.

— Желудевый гусар, — ребенок с гордостью продемонстрировал мне свое сокровище.

— Кто тебе его сделал?

— Матушка Мари.

— Славный гусар, Шати.

— Нет, не славный. Штыка-то у него нету, — ребенок помрачнел; скорбь его была куда сильнее, чем скорбь королей, чьим солдатам не хватает штыков.

Я вспомнил, что у меня есть булавка для галстука; обычно она лежит в бумажнике: оттуда ее проще доставать, когда нужно поправить сигару, которая не желает раскуриваться. Я вытащил булавку и приладил ее гусару.

— Ну вот, теперь у него есть штык, Шати!

Передавая ребенку игрушку, я случайно коснулся руки женщины. Теплая, мягкая, изнеженная рука — это чувствовалось сразу.

— Вы, видать, тоже детишек любите?

— Только чужих, — улыбнулся я.

— Своих-то нету?

— У меня и жены нет.

Женщина подняла на меня большие темные глаза и убрала руку.

— Спокойной ночи, Шати, — я погладил ребенка по головке. — Пусть тебе приснится лошадка для твоего гусара.

Доктор тем временем, по-видимому, попытался погладить Мари, потому что послышался звонкий шлепок. Мари шлепнула доктора по рукам, как поступала в свое время с художником. Только тогда она смеялась, а теперь смотрела так, словно вот-вот разрыдается.