У меня хватило ума извлечь из пирога критики изюминку, и отныне я тешу себя мыслью о том, что знаю, кто я есмь. Однако более всего я был потрясен, обнаружив в витринах пештских магазинов свою самую веселую книгу, перепоясанную яркой рекламой следующего содержания:

Было это, я думаю, году в 1926-м; венграм тогда страшно надоело веселиться, если что и могло заманить их в книжную лавку, так это заупокойный колокол трагедии…

— Ну да, — сказал издатель этого, третьего по счету издания, — вы сами во всем виноваты, разве можно было давать роману такое ужасное название? Далась вам эта смерть!

— Простите, — защищался я, — но что я могу поделать, если художник на самом деле умер. Более того, он сам ничего не мог поделать, так как умер не совсем по собственной воле.

Издатель сказал, что я могу быть совершенно спокоен: он вовсе не подозревает меня в убийстве, хотя писатели и имеют обыкновение говорить, будто издатели способны на все.

— И все же роман следует назвать иначе. — Он хлопнул рукой по столу. — Я и в двадцать шестом году не стал бы издавать его с таким заглавием, а сейчас — и подавно! Если мы не изменим заглавия, считайте, что книга пойдет прямо в макулатуру.

— Но позвольте, — я пришел в замешательство, — лучше уж принять на себя обвинение в убийстве; надо же учитывать, что публика…

Издатель кивнул:

— Я вас понимаю и вовсе не предлагаю вводить публику в заблуждение. Под новым заглавием в скобках будет стоять старое.

В таком случае я не вижу особой разницы между новым и старым изданием, но разве издателя переспоришь?

В «Смерти художника» так и сказано, прямо на первой странице, — психология книгоиздателя непостижима.

Я сдался.

— Ну хорошо, «Рождение художника» подойдет? Вы полагаете, люди так уж сильно обрадуются тому, что одним художником стало больше? Не говоря уж о том, как обрадуются этому художники.

— Нужно какое-нибудь такое название, чтобы отражало и содержание и настроение романа, — задумался издатель.

— Тогда пускай будет так: «Напиши роман»!

— Боже упаси! — издатель вскочил. — Романистов и так уж развелось больше, чем читателей. Только таких приказов и не хватало!

Так мы совещались до тех пор, пока мне не пришло в голову вполне безобидное новое заглавие. Во-первых, оно соответствовало действительности — я разумею, романной действительности, во-вторых, не должно было никого напугать.

Историю перемены заглавия я зафиксировал сознательно: лет сто спустя кто-нибудь сможет переработать ее для «Трудов по истории литературы».

Недавно на глаза мне попался «Святой Илларий» господина Петера Бода[2], где сведены под одной обложкой Альберт Великий[3], Авиценна, Беда Достопочтенный[4] и другие столь же замечательные мужи; книга эта облагораживает, радует душу и будит мысль[5]. Оттуда я почерпнул, что на свете есть три вещи, которые не дано постичь разуму смертного. Первая из них — дуновение ветра, ибо никому не известно, откуда берутся и куда деваются ветры. Вторая загадка — немецкая речь, потому что немцы, завидев пожар, тут же начинают требовать хвороста[6] (ну это, положим, он вряд ли мог почерпнуть из Альберта Великого, скорее всего славный венгерский поп слыхал об этом от лесорубов). Наконец, третья — и самая загадочная загадка — это женская психология, ибо женщина, соглашаясь, все равно отвечает: «нет».

Я же могу назвать еще одну совершенно загадочную штуку, которой Петер Бод не знал и знать не мог. Ведь во времена «Венгерских Афин»[7] еще не было книгоиздателей, другими словами, не родился тот человек, который скупал бы выдумки одного безумца, чтобы с выгодой продавать их множеству безумцев, готовых все это читать.

Да-да, психология книгоиздателя представляется мне столь же непостижимой, сколь психология женщины.

Если позволите, я расскажу, как пришел к такому выводу.

Я поэт-лирик и археолог, специалист по каменному веку. Представьте себе, эти занятия вполне совместимы. Возьмем, к примеру, Нерона: он писал стихи, будучи императором; согласитесь, что археология — занятие куда более безобидное. Археологи, в сущности, всего лишь извлекают из земли то, что предали земле императоры. Ганс Сакс[8], как известно, был сапожником, что не помешало ему взойти на немецкий Олимп и обосноваться там на сорока томах собственных сочинений. Разве что заказчики могли попрекнуть его тем, что сапоги слажены значительно хуже стихов. (Но об этом история литературы умалчивает, да и вообще сапоги скорее всего тачали подмастерья.)

В моем случае дело обстояло примерно так же: две мои профессии доставляли неприятности только мне самому. Мои стихи еще лет двадцать назад называли ископаемыми. Что правда, то правда, хоть я и разменял пятый десяток, тем не менее то, что я пишу, всегда можно понять. Впрочем, люди от века любят только новые напевы; тот, кто их не освоит, пусть пеняет на себя: ему не останется ничего иного, как мурлыкать себе под нос. Правда, я вошел в пару литературных обществ, но тем дело и кончилось. Старики приняли было меня в свой круг, заметив, что с молодыми мне не по пути. Мы уже сидели за столом одной компанией, и тут они во мне разочаровались, уяснив, что мысли мои нипочем не желают становиться на ходули. Они, бедняжки, всегда предпочитали ходить босиком, но зато на своих двоих, а таким манером, как известно, далеко не уедешь. На Олимп можно попасть двумя путями: либо взлететь на крыльях, либо вползти на брюхе, я вовремя понял, что классика из меня не выйдет. Моя поэтическая карьера завершится на книжной полке какой-нибудь провинциальной старой девы. Я попаду в общество романов госпожи Крукер, не исключено, что меня заложат листиком лаванды, мои стихи будут декламировать на праздничных вечерах добровольной пожарной дружины, потом старые глаза перестанут видеть даже через очки, и я постепенно буду погребен под толстым слоем пыли, и какая-нибудь случайная мышь выгрызет несколько рифм из нижней строфы, а потом явятся наследники и, перебирая затянутый паутиной хлам, выбросят мою книжку в мусорную корзину, приговаривая при этом: — Пал Эркень. Черт его знает, кто он такой! Чего только не читала эта бедная тетушка!

Да, с псевдонимом вышла промашка! Как-то раз мое стихотворение собрались включить в школьную хрестоматию. А ведь это чего-нибудь да стоит, это пусть маленький, но все же шажок к бессмертию. Вы только представьте себе: могила поэта давно уже поросла травою, а маленькому школьнику все еще дерут уши за то, что он не может назвать основную идею стихотворения, написанного некогда за двадцать пять крон. (Впрочем, столько причитается только членам Академии; членам Общества Кишфалуди[9] «Вашарнапи уйшаг»[10] платит по двадцать крон. А членам Общества Петефи[11] и вовсе приходится довольствоваться пятнадцатью.)

Так вот, мой маленький школьник избежал сурового наказания. Попечитель учебного округа, просматривая сборник, доставленный ему для предварительного ознакомления, вдруг поперхнулся:

— Пал Эркень… Кхе-кхе-кхе… Это имя не внушает доверия. Куда вы там смотрите?!

Так меня не пустили к бессмертию даже на порог. Историю же эту я знаю от самого попечителя, как-то раз он поведал мне ее в клубе.