Принюхиваясь к «aster fumans»[142], я приметил неподалеку щегольскую шляпу юного Бенкоци. Выходит, я ошибся, обогатив ботаническую номенклатуру разновидностью «aster fumans». «Vicenotarius fumans», «помощник нотариуса курящий» — такого зверя следовало бы занести в семейство утиных в соответствии с выражением: «хорош гусь!» Он так молодцевато подпирал садовую ограду, словно кого-то поджидал. И почему только этому горе-флейтисту приспичило назначать свидания именно там, где ему уже однажды грозили ножом? Если госпожа Полинг его заметит, наверняка окатит мыльной водой. Любопытно будет поглядеть!

Поглядеть, однако, не удалось: обернувшись в сторону Семихолмья, я обратился в соляной столб от изумления. Курган кишел людьми; можно было подумать, что все древние всадники восстали из земли для совершения какого-то обряда. Святые угодники, покровители археологов, что там еще произошло?

За углом меня нагнал запыхавшийся нотариус и попросил остановиться на пару слов.

— Видишь, какое дело, — сказал он очень серьезно, — телефон у меня со вчерашнего вечера не замолкает, окрестные помещики жалуются: волнения, мол, среди крестьян. Не хотелось мне об этом говорить, но ведь делать-то что-то надо, очень тебя прошу.

— Что-что? Меня? Уж не думаешь ли ты, часом, что это я бунтую крестьян?

— Дружище, доктор уж несколько дней, как предупредил меня, что народ против тебя настроен. Сперва мужики говорили, что это ты подстроил засуху, а потом — что ты нагнал бурю с градом. Уж не знаю, чего там вчера произошло, но только отовсюду сообщают: мужики, мол, как один желают идти на Семихолмье.

— Я как раз туда и иду. Понятия не имею, что на них нашло, я, ей-богу, не делал никому ничего плохого, — ответил я с искренним ужасом.

— Если не возражаешь, пойдем вместе. Не подумай, что я так уж много о себе понимаю, но ведь мой долг следить за общественным порядком.

Чувствовалось, что он всерьез на меня обижен, и настроение у меня испортилось. Какой злой рок сталкивает меня со всею деревней разом именно тогда, когда я собрался домой?

Человек сто толпилось вокруг кургана, все вооружены — кто заступом, кто лопатой. Бедный звонарь метался между ними, как сторожевой пес, отпихивая одних и дружески дергая за рукав других.

— Ну вот вам и господин председатель, таперича с ним и говорите!

Человек пять выступили вперед, главой депутации оказался кум Бибок. Он пояснил: люди, мол, оттого взъерепенились, что звонарь никому копать не дает.

— И правильно делает, — нотариус взял ведение переговоров на себя. — И я бы не дал. С владельцами земли договаривался господин председатель, он здесь и распоряжается.

— Ну так пущай господин председатель дозволит, — кум с большим почтением обратился ко мне.

— Да я бы не против, — я в отчаянии огляделся, — но столько поденщиков мне не потянуть.

— А нам ваших денег не надобно, — кум в негодовании вскинул голову. — Хотим освободить с-под земли пращура нашего Арпада со всем евонным семейством, да не за деньги, а заради венгерской славы.

Тут в разговор вмешался еще кто-то из мужиков, потом другой, третий, так что в конце концов положение прояснилось. Те четверо парней, что подхватили накануне археологическую лихорадку, успели перезаразить всю округу. Распространился слух, будто в Семихолмье захоронен пращур Арпад с двенадцатью сыновьями. Кое-кто утверждал, что они спят в медных, серебряных и золотых гробах, но более осведомленные точно знали, что в недра кургана провалился большой собор, а в том соборе перед алтарем стоит поп со святыми дарами, а пращур Арпад и все его двенадцать сыновей молятся, стоя на коленях.

Кто-то из крестьян, как выяснилось, видит сквозь землю, он-то и рассказал все как есть.

— А мне можно побеседовать с этим знающим человеком?

— То не человек, то баба. Эмер Деван звать, она и посейчас тута. Эмер Деван, подите-ка сюды!

Толпа вытолкнула вперед сморщенную старушонку и окружила нас плотным кольцом. Морщин у тетушки было столько, что я невольно подумал: должно быть, она гарцевала на помеле еще во времена короля Кальмана[143], — но глаза блестели на удивление живо.

— Вы, значит, сквозь землю видите, матушка?

— Не, я-то сама не вижу, сударь, а вот бабка моя, та видала. Я ишшо девчонкой была, от нее слыхала: коли потрешь глаза травкой-очанкой да тута, на курганнике, и заночуешь — увидишь во сне, что под землею делается. «Вот посмотришь, дочка, — вещала она, — доживешь да и посмотришь: как откопают с-под земли тую церкву, так и будет та церква набольшая на всю страну, тут-то все чужеземные короли и придут нашему Арпаду поклониться».

У меня не хватило духу сказать Эмер Деван, чтобы она садилась на свое помело и отправлялась домой. Легенда была так хороша, что если бы ее не было, ее стоило бы выдумать. Я похлопал старушонку по плечу:

— Что ж, матушка, коли доживем, будете у нас в золоте ходить. А лучше всего — достаньте нам немного травки-очанки, мы ее господину премьер-министру пошлем, пусть-ка натрет себе глаза, да не один, а оба. Я же покамест скажу вам вот что, — повернулся я к мужикам. — Нынче днем я ожидаю из города одного господина, он тут со всем разберется и решит, кого нанимать, а пока что утихомирьтесь.

Я не сомневался, что Рудольф быстро наведет здесь порядок. Голос у него громкий, усы закручены лихо, словом, авторитетная личность, не то что я — размазня да и только. Толпа постепенно рассосалась, лишь кучка баб осталась прохлаждаться на кургане, они расселись в кружок, в центре которого восседала как старейшина Эмер Деван, и открыли диету[144]. Заметив среди прочих повязанных голов алый платок Мари Малярши, я схватил нотариуса за руку и потащил его в заросли кукурузы, словно имея неотложное дело. Усадил я его на те самые кротовые ходы, с которых накануне воспарял поэт.

— Что поделывает юный Бенкоци?

— Взялся за ум, дружище, словно его подменили. Давеча в два счета подсчитал мне всех бешеных собак в округе.

И все-таки мой старый друг выглядел чрезвычайно озабоченным. Он глядел прямо перед собой, упорно о чем-то размышляя, и наконец спросил дрогнувшим голосом, правда ли, что в Семихолмье нашли могилу пращура Арпада?

— Вряд ли. Могилу Арпада, скорее всего, давно уничтожили, попросту не зная, чьи кости раскидывают по ветру.

— Жаль, очень жаль, — опечалился нотариус. — Если б ты нашел Арпада, деревне бы пришлось очень кстати. Дорогу бы проложили железную, шоссе в порядок привели, может, и комитатский центр здесь был бы. Статую бы поставили на Семихолмье…

— На это ушла бы куча денег, дружище. Подумай сам, во что может обойтись бронзовая лошадь.

— Об этом и речи нет, о конной статуе я и не мечтаю, это для скромного сельского нотариуса чересчур. Мне бы и бюста хватило, простого, маленького бюстика. Но уж на это я мог бы рассчитывать: нашли-то его как-никак на моем веку, когда я нотариусом служил. Да и общественную сторону дела тоже из виду упускать нельзя. Последний сельский нотариус, которому памятник поставили, был Янош Арань. Все наше сословие воспрянуло бы духом, кабы узнало, что наверху снова нотариусов признали.

Мы заговорили о положении нотариусов и как раз сошлись на том, что, пока нотариусам не станут платить как следует, толку не будет, когда прибыл Рудольф. Он подъехал на фиакре прямо к нам. (Спасибо, что не на машине.)

Нельзя не признать, что юноша был весьма элегантен: желтого цвета сапоги, коричневый бархатный костюм, белый жилет в синий цветочек, а на голове — моя старая шляпа. Шляпную ленту украшали три значка, а отвороты пиджака были прямо-таки нашпигованы самыми яркими из всех эмблем, когда-либо изобретенных революционерами или роялистами, — в последние годы значки эти являли собой едва ли не единственное доказательство процветания венгерской промышленности. (Жаль только, что ряд орфографических ошибок давал скептикам основания утверждать, что большая часть этих значков — австрийского либо чешского производства.) Все эти украшения, надо полагать, были натерты помадой: ни одна напомаженная голова, ни один надушенный ус не испускают такого парикмахерского зловония.