Рудольф улыбнулся мне с почтением и жалостью одновременно. Жалость относилась к писанию романа, которое я считаю серьезным делом, а почтение — к той ловкости, с которой мне удается увиливать от по-настоящему серьезной работы.

Давно известно, что турки считают сумасшедших святыми, мы же, правоверные христиане, прости господи, считаем святых сумасшедшими. У меня сложилось впечатление, что мой поп совместил обе точки зрения, во всяком случае, с тех пор, как выяснилось, что он дал приют романисту. С тех самых пор он нежен со мной, как с безумцем, и опасается меня, как святого. Ежедневно он наливает в чернильницу свежих чернил и кладет на стол новое перо.

Он собственноручно готовит мне воду для умывания, чтобы возня прислуги не действовала мне на нервы, ни одно полотенце не, кажется ему достаточно мягким для моих рук. Как-то раз он выдал мне роскошное полотенце, расшитое алыми подсолнухами, на которых сидели голубые канарейки и распевали «Tantum ergo»[145] по грегорианским нотам.

— Знаешь, Марцика, последний раз им утирался старый патрон, он, бедняжка, так толком и не умылся, уж больно вода была холодна — на крещение дело было.

Что ж, я тоже вряд ли стал бы умываться, зная, что придется утираться синими канарейками. Боюсь, что такие рушники имеют столько же отношения к мытью рук, сколько перочинные ножи — к перьям, а законодатели — к законам.

Однажды я застал Фиделя за чисткой моих ботинок. Подпись на чужом векселе — и та не может служить таким убедительным доказательством дружбы; я, к примеру, предпочел бы снять ботинки с себя и остаться босым, нежели чистить чужие. Спрашивается, как увязать с этим тот факт, что Фидель по мере возможности избегает моего общества и как-то спросил, не хочу ли я, чтобы еду подавали мне в комнату?

— Я ведь понимаю, — сказал он, — вокруг тебя теперь — сплошные музы, а сим изящным дамам должно быть не по себе в обществе простого попа, который бреется не чаще раза в неделю.

Разумеется, на самом деле ему просто не хотелось меня видеть. Мы сошлись на том, что завтраки и обеды будут подавать ко мне в комнату, а ужинать мы все же будем вместе. При всем том, повторяю, поп мой обслуживал меня с таким рвением, словно я был апостол Петр, явившийся к нему с визитацией, и мог в любой момент потребовать метрические книги за последние десять лет. (Все они лежат под двадцатью томами «Патрологии» Миня[146] и несколькими сотнями номеров «Вашарнапи уйшаг»; я-то в курсе, а он — нет.) Он никогда не заговаривал первым и ни за что на свете не спросил бы, о чем, собственно, мой роман.

По-видимому, он дулся на меня как представитель интересов девского барона, но разве я виноват, что в день Святого Панталеона его так не вовремя занесло в церковь? К тому же давно пора об этом забыть, ведь с тех пор он ни разу не видел нас с Андялкой вместе. Девушка каждый день прибегает на пару минут к моему окну, но происходит это обычно после обеда, когда поп отправляется на пустующую пасеку попить кофейку (то бишь — розового столового). В эти минуты я докладываю ей, на сколько страниц подвинулось дело, она же передает мне горячие приветы матушки Полинг и просит, чтобы я занялся собой, потому что выгляжу худым и бледным. Беседа двух послушниц едва ли менее предосудительна, чем наша. Лишь глаза мои говорили ей: «еще шесть дней», «еще пять дней», и она, конечно же, все понимала, так как тут же убегала в смущении.

Совершенно очевидно, что сострадательная чуткость и трепетное почтение попа предназначались романисту, а разоблачение романиста, безусловно, было на совести Рудольфа. При первом удобном случае он разболтал секрет прислуге, а та немедленно доложила хозяину, с тех пор он и обращается со мной, как с тяжелобольным. (Прислуга же с тех пор ежедневно моет ноги, а по вечерам, после умывания, вплетает в косу алую ленту. Даже самый безобидный из романистов отравляет вокруг себя атмосферу.)

Хорошо еще, что к ужину, как правило, на пару минут заглядывает нотариус. Отныне он тоже посвящен в тайну; если мои акции и упали в его глазах, то во всяком случае он этого не показывает. Гораздо больше его занимает проблема пращура Арпада, поэтому он целыми днями крутится возле раскопа и отчитывается передо мной вместо Рудольфа, которого я освободил от ежедневной явки с сейфом. У него он пребудет в целости и сохранности, а с меня вполне хватит того клада, который я кладу под голову. (Речь, как вы понимаете, идет о рукописи.)

От нотариуса я узнал, что Рудольф поистине гениально разрешил проблему найма, сыграв одновременно и на патриотических чувствах, и на корысти. Из многочисленных патриотов, явившихся освобождать пращура Арпада, он выбрал двадцать мужиков, наиболее пригодных к делу. То есть тех, кто изъявил готовность пожертвовать пару литров пшеничной или же сыра, сала и табака примерно на ту же сумму, лишь бы поучаствовать в освободительных работах. Всех прочих он успокоил, сказав, что до них дело дойдет как раз тогда, когда мы примемся искать могилу Аттилы. Она наверняка в этих краях: старинные господа ведь вроде нынешних — только друг с дружкой компанию водили.

Тот же нотариус сообщил мне, что Рудольф, однако, свое дело знает. (Куда тебе до него! — вот что означало это «однако».) Рудольф, видите ли, еще вчера вечером сказал, что пращура Арпада надобно искать рядом с лошадиным скелетом, и лежать они должны голова к голове. Так все по его словам и вышло: нынче нашли пращура Арпада, лежит, вытянувшись в струночку, голова чуть повыше, чем ноги. Тут интерес особый: ведь на невольничьем кладбище у всех скелетов голова оказалась ниже, чем ноги. Словом, венгры и тогда держали голову высоко, а у славян уже тогда все шло вверх тормашками.

— Так утолим же по этому поводу жажду! — симпатичное лицо моего хозяина немного посветлело.

— Одно мне странно: уж больно пращур Арпад ростом мал, — продолжал докладывать нотариус. — Не больше ста пятидесяти сантиметров. И по всему видать, скромный был человек, ничего при нем не оказалось, кроме железного меча. И немолод был, должно быть, — всего два зуба во рту. Могу показать, мы его сфотографировали, снимки у меня при себе.

Я взглянул на фотографии без особого интереса. В моем романе к этому времени происходило следующее: художник окончательно опростился, отпустил бороду, и когда однажды вечером жена не позволила ему себя поцеловать, он встал на колени и поклялся никогда больше не брать в рот медового чеснока. (Это была моя маленькая месть доктору.) Глава вышла совершенно натуралистическая в духе Золя, я заранее предвкушал впечатление, которое она произведет на читателя, но меня самого она несколько утомила — и в такой-то момент от меня требуют краниологической оценки черепа какого-то тысячелетнего татарина. Сожалею, но я в эти дела не вмешиваюсь, обращайтесь к Рудольфу.

Однако никак не дело Рудольфа было разбираться с журналистом, приехавшим на следующий день из города; он представился сотрудником какого-то информационного агентства и показал полученную из Будапешта депешу с просьбой разузнать подробности мировой сенсации.

— Какой сенсации? — изумился я. Чего только не разнюхают эти нынешние репортеры! В романе не хватает целых трех глав, а в Пеште о нем уже говорят как о мировой сенсации.

— Откуда же об этом известно? — со скромной гордостью спросил я.

— Вот депеша господина нотариуса: «Найдена могила Арпада! Подробности по месту происшествия».

— Ах, вот оно что, — я сразу поостыл. — В таком случае вам следует сходить на место происшествия.

— Уже был, поклонился. Вот здесь у меня все сведения записаны. Я хотел бы получить от вас небольшую историческую справку. Арпад ведь погиб в битве при Аугсбурге, не так ли?

— Разумеется! — ответил я сердито.

— Благодарю вас, выходит, я не ошибся. Откровенно говоря, только потому, что отвечал этот вопрос на экзамене по истории, когда экзаменовался на офицера.