Европа, так же, как и Русь, подверглась нашествию монгольской Азии и, следовательно, русские княжества были ее естественным союзником в борьбе против общего врага. Именно поэтому в 1248 году Папа Римский обещал поддержку Александру Ярославичу против татар.

Другое дело, если в Европе рассматривали русских как союзников Батыя. Тогда война с ними становилась составной частью отражения татаро-монгольского нашествия.

Хорошо известно, что монголы всегда включали в состав своей армии войска покоренных народов. Костяк их армии в походе на Европу должен был состоять из дружин покоренных русских княжеств. Тем самым Орда решала как минимум две проблемы: во-первых, восполняла свои боевые потери, которые она понесла в ходе завоевания русских земель, во-вторых, обезопасить свои тылы от возможных вооруженных выступлений покоренных княжеств. Ведь яса Чингисхана утверждала: «побежденный не может быть другом». Но об участии дружин Северо-восточной Руси в походе Батыя на Европу ничего неизвестно. Русские летописи об этом молчат. Значит, никакой мобилизации Владимиро-Суздальской Руси и новгородских земель для участия в походе Батыя на Южную Русь и Европу не было. Но почему монголы поступили столь безрассудно и оставили у себя за спиной боеспособные силы? Разве они могли быть уверены в том, что им не нанесут удар в тыл, подобно тому, как это сделали отважные рязанцы легендарного Евпатия Коловрата? Конечно, нет. Значит, у Батыя был другой план в отношении дружин завоеванных русских княжеств во время европейского похода. Какой? Ответ очевиден – Северо-Восточная Русь должна была поддержать поход Батыя в Европу, ударив по Ливонии. Учитывая, что на этом театре военных действий с преобладанием лесисто-болотистой местности применение больших масс конницы было неэффективно, и степные кочевники вести бой в такой местности не могли, такая версия выглядит весьма правдоподобно. Другого разумного объяснения столь странному поведению монголов нет.

Это после разгрома Наполеона Россия присвоила себе звание спасительницы Европы. Тогда же «припомнили», что Русь уже однажды спасла Европу от монгольского ига. А во времена нашествия Батыя европейцы видели защитника от татарского нашествия не в лице русских княжеств, а в Польше, Венгрии и Чехии. Русские же в западных документах того времени назывались не иначе как «слуги» татар. Как-то нехорошо получилось. Как только ордынские земли были подчинены Руси, о прежнем пособничестве и услужении татарам сразу же стыдливо позабыли, а потом и из соучастников татарских походов в Европу перекрасились в ее защитников.

К слову сказать, больше всего оснований считать себя спасителями Европы от монгольского ига у литовцев. Половина завоеваний Батыя в Восточной Европе была освобождена литовскими витязями за полвека до Куликовской битвы. Столицу Древней Руси Киев и многие другие русские, украинские, белорусские города от монголов освободили именно они.

Почему же историки упорно отстаивают не находящую фактического подтверждения легенду о катастрофических последствиях нашествия Батыя? Потому что эта легенда нужна им для обоснования такой же надуманной теории об агрессии Запада, от которой Русь спас «выдающийся полководец» Александр Невский.

В XIX веке в отечественной исторической науке появилась теория, согласно которой война новгородцев и ливонцев приняла религиозный характер. Один из ее основоположников, Костомаров, излагает развитие событий в Прибалтике так: «Полоцкий князь Владимир, по своей простоте и недальновидности, сам уступил пришельцам Ливонию (нынешние прибалтийские губернии. – Авт.) и этим поступком навел на северную Русь продолжительную борьбу с исконными врагами славянского племени.

Властолюбивые замыслы немцев после уступки им Ливонии обратились на северную Русь. Возникла мысль, что призванием ливонских крестоносцев было не только крестить язычников, но и обратить к истинной вере русских. Русские представлялись на западе врагами св. отца и римско-католической церкви, даже самого христианства. Борьба Новгорода с немцами была неизбежна. Новгородцы еще прежде владели значительным пространством земель, населенных чудью, и постоянно, двигаясь на запад, стремились к подчинению чудских племен. Вместе с тем они распространяли между последними православие более мирным, хотя и более медленным путем, чем западные рыцари. Как только немцы утвердились в Ливонии, тотчас начались нескончаемые и непрерывные столкновения и войны с Новгородом; и так шло до самой войны Александра. Новгородцы подавали помощь язычникам, не хотевшим креститься от немцев, и потому-то в глазах западного христианства сами представлялись поборниками язычников и врагами Христовой веры» (Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. – М: Мысль, 1991, с. 79). Свои рассуждения Костомаров даже не пытается подтвердить какими-либо доказательствами. Собственное утверждение о том, что немцы (и католическая Европа в целом) – это «исконные враги» славян он принимает как аксиому. Обратимся к первоисточникам. Есть ли в них свидетельства, подтверждающие версию Костомарова? Ливонские хроники (Хроника Генриха, Ливонская Рифмованная, Хроника Вартберга) осуждают русских как своих врагов, которые оказывают поддержку язычникам. Но они не подвергают нападкам православную церковь, а термин «схизматики» в них не встречается. Столкновения с русскими не называют «крестовым походом». Единственно, в чем обвиняет православную церковь в своей Хронике Генрих Латыш, так это в том, что она не прилагала стараний, чтобы обратить язычников в христианскую веру. Однако то же обвинение Генрих выдвигает и против католиков-датчан. Они нужны ему для того, чтобы обосновать тезис о том, что те, кто крестил язычников, обладают большим правом господствовать над ними, чем те, которые этого не делали. В НПЛ, наиболее ранней из дошедших до нас новгородских летописей, «немцы» и «свеи» не называются ни «крестоносцами», ни «латинянами». Описание конфликтов с ними ничем не отличается от описания конфликтов Новгорода с другими русскими княжествами. НПЛ не отражает никаких признаков религиозного антагонизма. «Свеи» или «немцы» для новгородского летописца это, прежде всего, «иноплеменники», а не «латиняне». В летописном тексте они не характеризуются как «иноверцы», желающие навязать русскому народу католическую веру.

Таким образом, участники и очевидцы описываемых событий по обе стороны баррикад не считали их религиозным противостоянием между католиками и православными.

Первая запись, содержащая осуждение «латинства», появляется в Новгородской летописи под 1349 годом. Причем гневный пафос новгородского летописца направлен совсем не на «крестоносцев» в лице немцев или ливонцев, а против поляков: «Пришел король краковский с большой силой и взял лестью землю Волынскую и много зла сотворил христианам, а церкви святые претвориша на латинское богомерзкое служение». Следовательно, события на границах Новгородских земель в 1240—1242 годы не что иное, как продолжение многолетнего пограничного конфликта Новгородской земли с ее соседями, в котором ливонцы и шведы сами были жертвами агрессии со стороны Новгорода и его союзников. И возник этот конфликт не во время походов Батыя, а гораздо раньше, и поэтому с нашествием на Русь монголов не связан.

Даже если предположить, что кто-то в Европе считал, что Новгородская земля после монгольского нашествия стала легкой добычей, то после разгрома шведов на Неве самые отчаянные авантюристы должны были отказаться от этой безумной затеи. Особенно это касалось Ливонии. Прежде всего, потому, что она продолжала войну с Литвой, с которой так и не рассчиталась за поражение под Шяуляем, и племенами земгалов и куршей. В этой ситуации Новгород, тоже страдающий от набегов язычников-литовцев, был потенциальным союзником Ливонии в борьбе против общего врага. И в Новгороде рассматривали своих западных соседей именно как союзников в борьбе с литовцами. Поэтому о поражении русско-ливонского войска под Шяуляем новгородский летописец пишет так: «Пошли на безбожную Литву и за грехи наши были побеждены безбожными погаными» (НПЛ).