– Я слушаю, – проговорила Зоя.

– Зоя Алексеевна, мы все с нетерпением ждем возвращения «Анастасии» на Землю. Корабль должен появиться скоро, может быть даже, на той неделе. Мы все надеемся, что видеопленка автофиксатора подтвердит: на нашу планету вернулся не кто иной, как капитан Торопец. Ну а если предположить другой вариант? Вдруг окажется, что в контейнере медцентра находится инопришелец, представитель чужой цивилизации? Как вы тогда поступите? – посмотрел на нее астрохимик.

Шум за столом утих: все ждали, что она ответит. Зоя вздрогнула: как этот человек сумел угадать ее мысли? Она обвела взглядом повернувшиеся к ней лица. С этими людьми она успела если не сдружиться, то свыкнуться. Макгрегор хотел погладить бороду, да так и застыл. Рука Женевьевы замерла в воздухе со стаканом кирпично-красного чая, сулящего столько благ. Что скажет жена капитана Торопца?

– Я много думала над этим, – задумчиво произнесла Зоя Алексеевна. – Ответ мой прост и однозначен. Кем бы он ни был, но человек попал в беду. Да, человек! И для меня не важно, представителем какой цивилизации он является. Он страдает, его жизнь в опасности. Так неужели вы думаете, что я брошу его в беде? Никогда!

– И будете продолжать заботиться о нем? – спросил астробиолог, когда Зоя на мгновение умолкла.

– Я буду выхаживать его так же, как Сергея. И так же защищать его! – отважно добавила молодая женщина и посмотрела на членов совета; никто не улыбнулся. – И еще скажу: разумные цивилизации не станут враждовать между собой, я в это не верю, слышите – не верю!..

Стихийные аплодисменты, вспыхнувшие за столом, смутили Зою Алексеевну, она опустила глаза. Громче всех хлопали Женевьева и Макгрегор.

– Спасибо, друзья, – произнесла Зоя и встала. Когда аплодисменты стихли, она продолжала: – Теперь об эксперименте, которому все мы посвятили жизнь. В чем его высший смысл? Я думаю, не разъединять, а объединять цивилизации, наводить между ними космические мосты. Ну, а недоразумения… Конечно, они будут. Но недоразумения для того и существуют, чтобы устранять их.

– С такой точкой зрения трудно спорить, – согласился астрохимик.

– А вы с нею не спорьте! – посоветовала раскрасневшаяся от волнения Женевьева.

– Почему?

– Безнадежное дело. Говорю по собственному опыту! – пояснила она.

Застолье затянулось допоздна. Они вели задушевный разговор в ярко освещенном зале, повисшем над бездной, и никак не хотели расходиться. Между тем снегопад пошел на убыль, и крупные зимние звезды все ярче проступали на куполе зала сквозь прихотливый танец снежинок. Снаружи налетел ветер, начиналась метель, а здесь было тихо, уютно, хотя от взгляда вниз, в пропасть, с непривычки могла закружиться голова.

Зоя обратила внимание, что Женевьева в этот вечер находится в необычном возбуждении. Такой она ее еще не видела. Она много танцевала, сама выбирала музыку, затем объявила, что хочет спеть. Макгрегор с готовностью взял гитару, которую прихватил с собой. Женевьева вышла на середину зала.

– Что будем петь? – осведомился Алонд.

– «Голубую орбиту», – подумав, произнесла Женевьева и тряхнула головой.

начала она сильным сопрано, но сбилась, смешалась и кончила тем, что махнула рукой и сбежала куда-то в уголок, где Зоя беседовала с астрохимиком.

– Что случилось? – спросила Зоя.

– Я сегодня не в голосе, – со смехом пояснила Женевьева.

– Зато явно в ударе, – добавил астрохимик. Он был прав: мужчины ею откровенно любовались.

Снова включили музыку. Она рождалась, казалось, в каждой точке обширного зала, доносилась из каждого уголка, ручейки ее сливались в широкую реку.

– Так не хочется, чтобы кончался этот вечер, – шепнула Зоя, когда Женевьева присела рядом.

К ним подошел Макгрегор.

– Не помешал? – спросил он.

– Садитесь, Алонд, – указала Зоя Алексеевна на свободный стул.

– Благодарю, – присел Макгрегор. – Нравится строение?

– Интересно придумано, – сказала Женевьева. Зоя промолчала.

– Строители постарались на славу, – продолжал Макгрегор. – Представьте себе, даже акустрон в этом зале смонтировали. Не хотите исполнить мелодию?

– У меня плохо на акустроне получается, – покачала головой Зоя, – практики нет. Да и настроения тоже.

– А я пойду! – порывисто поднялась Женевьева. Зоя знала, что сложному искусству владения акустроном Лагранж научилась в совершенстве.

В зале пригасили освещение, включили световые эффекты. Серебристый многогранный шар, закружившись под потолком, начал бросать на лица и предметы причудливые скользящие отсветы. По просьбе кого-то из присутствующих манипулятор включил акустрон – сложное сооружение, скрытое в стенах зала. Движения танцующего тела оно преобразовывало в музыку.

Гремящую мазурку отключили, стало тихо. Женевьева вышла в центр зала, остальные образовали возле нее круг зрителей. Подошла и Зоя, чтобы лучше видеть. Наблюдать акустрон в действии ей еще не приходилось.

В абсолютной тишине Женевьева подняла руки над головой и сделала небольшой шаг вперед. В то же мгновение Зое почудилось, что из дальней дали до нее донесся нежный и чистый звук пастушьего рожка – они однажды слышали его с Сергеем, когда бродили в горах. Что слышат другие, Зоя не знала: акустрон был характерен тем, что каждый его мелодии воспринимал по-своему.

Женевьева поначалу двигалась в танце неторопливо, как бы нехотя. Постепенно движения ее становились все быстрее. В некоторых из них Зоя узнала гимнастические упражнения, которыми прославилась Рита Рен, что придало ее мыслям новое направление.

…И каждое движение танцующей красавицы извлекало из воздуха, из небытия нить простенькой мелодии. Нити сплетались между собой, образуя сложный и прихотливый ковер композиции. Искусство акустрона было непростым – стоило хоть немного сфальшивить, и мелодия исчезала, уступая место какофонии звуков: акустрон признавал только предельную искренность в танце, отражающем душевный настрой.

Танцующая была в ударе, и люди застыли, жадно вслушиваясь каждый в свою мелодию.

Кончив танцевать, обессиленная Женевьева, обмахиваясь рукою, упала на стул. Волшебная музыка стихла, растаяла, словно кубик сахара в горячем чае. Люди оживились, задвигались, круг распался.

Едва переведя дух, Женевьева снова поднялась.

– Друзья, минуточку внимания! – обратилась она к залу, и опять все лица обратились к ней.

Макгрегор постучал вилкой по тарелке, но в помещении и без того воцарилась тишина.

– Дорогие мои, мне хочется сегодня сказать вам несколько слов, – звонким голосом продолжала Женевьева. – Заранее прошу извинить, если буду говорить сумбурно, я очень волнуюсь. Этот хрупкий прозрачный зал, – обвела она комнату рукой, – представляется мне крохотным островком человечества, затерянным в великом океане пустоты, в безбрежных просторах космоса. «…И мы плывем, пылающею бездной со всех сторон окружены…»

Лагранж сделала паузу, и Зоя поразилась необычайной уместности этих старинных чеканных строк.

– Мы – представители различных специальностей, – продолжала Женевьева. – И посмотрите, как все мы объединились, я бы сказала – сплавились воедино, чтобы спасти жизнь и достоинство одного-единственного человека. На какие чудовищные затраты согласилось все человечество ради этой великой и благородной цели! Наше единство, наше единодушие родились не сразу. Не побоюсь сказать: всех нас сплотила воля маленькой, хрупкой женщины. Она сумела сделать, казалось бы, невозможное, доказать недоказуемое…

Все посмотрели на Зою, которая залилась краской и опустила голову.

– Я часто спрашиваю себя, – воскликнула Женевьева. – Как это ей удалось? И тогда из тьмы веков передо мною встает образ бессмертной Жанны д'Арк. Говорят, она моя дальняя родственница. От моих родителей я слышала, что в нашей семье из поколения в поколение бережно передается предание о ней. Оно гласит следующее. Англичане, в ту пору воевавшие с французами, благодаря предательству захватили отважную Жанну в плен. Трусливый французский король отказался вызволить ее, хотя имел такую возможность; по сути дела, он отрекся от той, которая победоносно шла во главе его войск.