В грозной обстановке грянул мятеж.
Сытое крестьянство проклинало советскую диктатуру, не хотелось голодному центру хлеб отдавать по продразверстке, с проклятием изгоняло, а вгорячах и убивало, продовольственных агентов, издевалось над приказами Советской власти и, до зубов вооруженное, чувствовало себя надежно, в безопасности. А тем более теперь, когда с фронта освободилась эта свойская - семиреченская армия: она штыком и пулей подтвердит любое требование, что выставят мужички!
Туземцы-киргизы притихли. Замерли в тревожном ожидании: ужели близок час новой национальной резни? Теперь - это понимали и сердцем чуяли - как раз ей время, грозный срок. Теперь крестьянство и победоносная его армия не упустят момента и отомстят - ох, отомстят бедою за памятный шестнадцатый год... Недаром то здесь, то там сверкают зловеще эти первые вспышки-сигналы:
"Крестьяне разоружили туземную милицию..."
"Крестьяне угнали киргизский скот..."
Когтистый зверь пробует свою силу, оскаливает хищные зубы, выпускает остро-тонкие перламутровые когти. Когда он почувствует бессилие противника, - кинется диким прыжком и справит веселым задыхающимся ревом победную тризну на костях растерзанной добычи!
У крестьянства - армия, оружие...
У туземцев - нет ничего, только прибавились эти вот десятки тысяч голодных и нищих братьев, что воротились теперь на родину из китайских пустынь. А тут еще джиназаковская комиссия накалила воздух, растравила аппетиты, поставила киргиза на к а ж д о г о крестьянина, на л ю б о г о казака, как на злейшего врага.
Молчали тревожно и казацкие станицы, - им памятна, незабываема была суровая полоса восемнадцатого года. Армия казацкая побита - крестьянство главный теперь силач по всему Семиречью. Что он станет делать, силач? Куда ударит своей силой? Не захватит ли станицы казацкие?
Крестьяне, туземцы, казаки - каждый по-своему чего-то ждал и к чему-то готовился. Станицы, села, кишлаки ощетинились зловеще, готовые на битву.
Висели тучей над Семиречьем и остатки казачьих войск, что ускакали с генералами за китайские пределы.
Цепями и угрозой, несмотря ни на что, - ни на признанья, ни на восторги, - висела у нас, как петля на шее, плененная шеститысячная белая армия со множеством офицерства, наспех рассованного по советским учреждениям.
Не сулила добра и своя - победительница - Красная Армия Семиречья. Основным у ней стремлением было - разойтись немедленно по домам. И разбежались бы до последнего человека, если б не угроза из Китая казачьих войск, если б не забота постоянная быть наготове против какой-то "киргизской опасности" и, наконец, хотя туманная, но значительная уверенность, что за это самочинное "действо" покарает рано или поздно чья-то суровая рука. Посему кое-как - с протестами, со скандалами, с угрозами и буйным хулиганством - она все же до времени внутри себя душила свое негодование.
Многим была она недовольна, армия: и тем, что вовсе воли нет полкам похулиганить всласть; и тем, что попадают то в особый, то в трибунал ее недавние "полководцы", так мастерски отличавшиеся в удалых налетах, где каждому была своя воля, своя пожива.
- Что ж это, братцы: неужто наших дадим вождей расстреливать?
- Долой особотдел, трибунал и Чеку. Там наехала-засела шваль разная из центру, - гони их, центровиков, сами, одни управимся!!
Была взволнована армия и тем, что создавалась в Семиречье киргизская бригада, и тем, что долго махорки по рукам не выдавали, что обуви нет, одежды, что пленных казачьих офицеров на месте не прикончили, а подумайте! - на работу посадили в разных "камесарьятах"...
Краю не было обидам-недовольству. Но все это глохло пока внутри: зрело, копилось, готовилось к действию. Нужен был вызывающий повод, который прорвал бы заставы, и тогда... о! - тогда "гнев народный" прольется всеочищающей волной и смоет разом тяжелые недуги.
Повод нашелся: армию приказано перебросить из Семиречья в Фергану.
- Ну, нет, - молвила армия. - Из Семиречья - ни шагу. А будешь приставать - штыком.
Вот почему и мы, получив приказ о переброске, сказали себе:
- Быть беде. Это даром не пройдет.
На кого же обопремся мы в час невзгоды, когда будет надо против силы поставить силу? Ни одного надежного полка. Только где-то, за сотни верст, стоит 4-й кавалерийский - в нем больше десятка разных национальностей: немцы, мадьяры, киргизы, китайцы, текинцы... Кроме "пли... ложись... вперед" - вряд ли весь он разом понимает другие слова. На этот полк, говорим себе, можно рассчитывать. Да, можно, но... с оглядкой. Затем очень недавно при штабе дивизии организовали мы роту интернационалистов. Но часть эта - свежая, в деле не испытанная. Посмотрим - увидим, на что годится. Коммунисты наши военные - горе одно. Горе одно и военные комиссары. Это они нам ставили ультиматумы:
- Отпускай по домам, а то сами уйдем!
Как на таких положишься в трудный час?
Совсем немногих, только отдельных ребят, считали мы в армии крепко надежными. От остальной братвы - и добра и худа ждать можно было одинаково.
Городская партийная организация - слезы смотреть на нее: ни к черту. Недаром сидела она потом на скамье подсудимых, была распущена и вдребезги расчищена. Кругом никого. Решительно нет никого. Обстановка ужасающая.
Тревога нарастала. Близилась развязка.
На руках был приказ центра о переброске полков в Фергану. Полки о том были уже извещены. По всем дорогам - густое движенье: проходят шумно в липкой пыли воинские части; проходят безоружные толпы пленных, перекатываются тифозные волны голодных лепсинцев-копальцев, - эти ищут лучших мест, бегут от погони смерти. Куда же бежать? Ну, конечно, к Верному: и кибитки, и верховые на костистых, тощих лошаденках, и толпы нищих беженцев-пешеходов запрудили дороги, продираясь отчаянно вперед, устилая трупами погибших свой крестный путь. Беженцы настроены гневно и мстительно. Они во всем отчаялись, они всех винили и всех проклинали, потому что уж все потеряли дорогое, и нечего было им больше терять, кроме трижды несчастной, голодной, нищей жизни. Они, как порох - вспыхивали быстро, от малой искры. Они столь глубоко несчастные, горем доведенные до безумия, до отчаяния, - они тоже представляли опасность, потому что с горя падки стали на мечту о счастье. И кто им это счастье сулил, тот и овладевал вниманьем, тот и мог их увлечь за собою в какое угодно дело.