- Начальник все же... дивизии... Военный совет...

- А мне што? С... я на них...

- Ну, все-таки! - извинялся начальник перед кочевряжившимся на нарах красноармейцем.

Кое-как батальон сколотили, - многие остались лежать, слушали издалека.

Первое слово держал начдив.

Как всегда: отчетливо, откровенно, резко.

И тени не было какого-нибудь подыгрыванья, подлаживанья под общее настроение:

- Раз дан приказ о переработке - выполнять его надо, а не болтать над ним: то не хочу, да то успеем. Приказ только вовремя годен, а время ему уйдет - накой он черт сдался? В чем у вас дело: одежи нет, пища плоха, спичек нет, табаку не хватило... А где это есть?! Где, я спрашиваю? Может, в тех полках, что на Врангеля, на польском фронте, а? Хуже, в тысячу раз голоднее там, а приказы, небось, нарушать они не собираются оттого, что табаку не хватило...

Панфилыч, разумеется, отлично понимал, что дело тут не только в махорке, но про главное молчал: пусть зачнут сами и сами выскажутся.

За Беловым я говорил, потом выступали Кравчук с Бочаровым. Нам отвечали ораторы с бочонка. Выходили и крыли злыми и ядовитыми выкриками с нар:

- Зачем нас разоружили в Джаркенте? Рази можит солдат без винтовки?

- Па... адлецы... сук... свол... алл... ч... - свистело злобно со всех концов.

- Смешно говорить, - отвечали мы, - кто ж из вас, из солдат Красной Армии, не знает того, что, вовсе уходя из двадцать седьмого полка, вы, по военным правилам, о б я з а н ы оставить ему свое оружие...

- А мы, значит, баранами?

И по углам, словно калоши по грязи, залопотали: мать... мать... мать...

- Зачем баранами? - вас вооружит двадцать шестой, в который вольют весь батальон...

- А, значит, до Ташкента с палками идти. Значит, если кто в пути нападать будет - так тут и пропадай весь батальон?!

Углы соответственно вторили крепкой, ядреной бранью.

- Кому это тут нападать, товарищи, чего вы говорите чепуху: дорога до Ташкента совершенно безопасна, тут круглый день то и дело едут в обе стороны... Ишь, дети малые: обидят... Это уж вовсе чепуха. И кроме того, на всякий случай - именно вот для охраны - у вас же есть девяносто две винтовки... А весь батальон, весь - вооружат на месте...

- Не на месте, а здесь давай.

- Здесь - права мы не имеем...

- Вы не имеете, так м ы имеем, - взвизгнуло в задних рядах.

Эти задушенные, видимо, каждому близкие мысли мигом, как искры, сверкнули по хмельным глазам. Толпа передернулась нервно, вдруг торопливо и беспорядочно загалдела, бессвязный крик-гам заполнил сразу все здание словно чуткий мгновенный ток промчал по казарме и рванул, заставил ее содрогнуться:

- Ага... га... Хо-хо... Правильно... Ясно... Довольно! Больше никаких! К черту! Мать... мать... мать...

- Если бы и хотели - чем мы вас вооружим, товарищи? У нас же нет никакого оружия в запасе...

- Найдем... - отозвалось надменно, уверенно эхо...

- Как найдем? где? - застыли мы в вопросе.

- А так и найдем, сами знаем - где...

Это звучало угрожающе. Оружие у нас хранилось в крепости, - его назначение было совсем иное, во всяком случае не для этого батальона. Затем шел транспорт из Копала - там было оружие плененной белой армии. Отдел снабжения сообщал, что транспорт этот движется медленно и находится пока недалеко от Копала...

- Нам нельзя без оружия, никак нельзя, - выкрикнул резкий голос из толпы.

- Товарищ, выходи сюда говорить, чтобы все слышали, - предлагаем мы.

- Ничего, и здесь постоим, кому надо - услышат...

Окружающие дружно, сочувственно рассмеялись. Это нам как бы пощечина: не на таких, дескать, напали дураков, чтобы ораторов вам тут на вид ставить.

- Все говорили, со всех и ищи потом, ежели што...

- Нам нельзя без оружия, - выкрикнул вновь тот же самый голос, потому киргиз вы начали вооружать... Войска киргизские равнять, а нас вон отсюда, из Семиречья-то...

Настроение толпы вдруг вскочило еще выше, отклики-протесты посыпались горохом.

- Гнать из Семиречья? С земли? Одних вооружать, а других - вон? Нет, погоди... постой... не удастся... увидим еще... Нет, брат...

Мы разъяснили - почему и для чего создаем Киргизскую бригаду, но по холодным, суровым лицам слушающих прыгало откровенное недоверие: ладно, мол, болтай, что хочешь, а мы знаем.

Перепалка в казарме длилась часа четыре.

Уж чего-чего только они нам не советовали, о чем не спрашивали, чего не требовали:

Всех киргизов немедленно разоружить или выслать их из области, а дальнейшее формирование - остановить.

Армию на отдых и на работы отпустить по домам на целый месяц.

Всех пленных офицеров, которые где-либо теперь у нас работают, немедленно с работы снять и расправиться с ними "соответственно".

Прекратить г р а б е ж хлеба у крестьян (так на их языке называлась хлебная разверстка) и не посылать больше туда "никаких агентов".

Воспретить трибуналам расстреливать неповинных людей...

Словом, требований было предъявлено нам великое множество. На каждый вопрос, как бы он ни был нелеп и дик, мы просто и серьезно старались ответить, отбросив полемический гнев, то и дело сдерживая себя от готовой сорваться с губ обиды и злости.

Когда же в бешеной пляске проклятий, оскорблений, хулиганских выкриков, метавшихся подобно воронью над головами, вопросы исчерпались и стали без толку повторяться вновь и вновь - мы поторопились окончить эту позорную, отвратительную бутаду.

- Итак, скоро вам по приказу выступать на Ташкент! - говорили мы уходя.

- Никуда не пойдем...

- Как не пойдем, - значит, приказ не признаете?

- Вооружить всех, иначе и месяц и два будем стоять, а из Верного не уйдем... Вооружить немедленно!

- Мы же вам объяснили, товарищи...

- Да нечего и объяснять было - зря старались, - срывали нас на полуслове. - Вот двадцать шестой придет, мы сами тогда о б ъ я с н и м все, даже и спрашивать-то вас не будем...

- Двадцать шестой далеко, он за вами пойдет...

- Нет, не за нами... Мы подождем...

Выяснилось, что с быстро катившим сюда 26-м полком у них уже установлена связь, и ждут они его с часу на час.

Чего тут дальше болтать вхолостую, - мы вскочили на коней, медленно отъехали за казармы и пустили карьером, словно хотелось как можно скорей умчаться от этого гиблого, гнилого, зловонного места.