— Эко ты, одолел! — не выдержал Иван Михайлович.

Дарья Никоновна молча прибиралась в кухне. Казалось, она не знала, куда деться от этого разговора, от этого наглого голоса, которого она уже не могла слышать.

Неожиданно все это прервал молчавший до сих пор Кузьмич. Он вышел из своей комнаты и стал у притолоки — высокий, широкоплечий, с мрачными глазами.

— Дай людям покой, Сергей Васильич, — сказал он, — тут ведь все день-деньской не гуляли, работали. И ребенку вон спать пора, — он кивнул на Соню. — Ей ведь завтра в школу.

— Да и слушать-то тебя не больно антиресно! — вдруг подхватила Анна Ивановна. — Есть чем хвастаться — девчонке ребра переломал! Справился!

— Справился! — вскочил Сергей Васильевич. — И с вами со всеми справлюсь!

Он было подлетел к Кузьмичу, но, встретившись глазами с его суровым темным взглядом, вдруг как-то осел, пробормотал что-то невнятное, повернулся и быстрыми шагами ушел в свою комнату.

Дарья Никоновна присела в кухне на сундуке. Ей не хотелось идти в свою комнату, в которой еще плавал дым от папироски Сергея Васильевича. Ведь этот человек был там, совсем рядом, за тонкой стеной, он каждую минуту мог снова появиться из-за своей двери. Соня, испуганная, расстроенная, стояла около мамы, прижавшись к ее колену.

Анна Ивановна тихонько подошла и присела рядом.

— Во какая падаль! — прошептала она. — Тут мне как-то Домна Демьяновна рассказала — хвалился он во дворе, что от полиции награда у него за пятый год. На погромы ходил. Соберет, говорит, дворников разных, которые поозорней, да пьяницу-ломового, вроде нашего Пуляя, и вот идут по квартирам. Сначала на дверях кресты ставили, замечали, кого громить. А потом громить ходили. Вот он какой, обмылок-то этот!

— И откуда бывает столько злобы в человеке? — также шепотом сказала Дарья Никоновна. — Ведь и сам-то не из дворян — из таких же мужиков. За что же такая злоба против своего-то брата?

— А потому что хамской породы, — ответила Анна Ивановна. — Такие-то на что хочешь пойдут, лишь бы его тоже за человека посчитали. А какой же это человек? Все равно обмылок.

У Сони началась жизнь, полная забот. Она просыпалась очень рано, боясь опоздать в школу. Лишь мама приходила из коровника, зажигала в кухне маленькую семилинейную, синего стекла лампу и тусклый желтый свет прокрадывался в дремлющую комнату, Соня открывала глаза. И так лежала с открытыми глазами, пока не наступит время вставать.

Потом она спешила в школу. Она всегда бежала бегом, размахивая сумкой. Хоть мама и говорила, что еще рано, но вдруг все-таки опоздаешь? У Сони душа замирала при одной этой мысли. Одна девочка, Вера Лукошкина, опоздала — пришла, когда уже все сидели за партами. Вот ей было страшно-то, вот неловко! Она входит, а все на нее смотрят! И Елена Петровна качает головой: «Ай-я-яй! Какая неаккуратная!»

Нет уж, лучше Соня встанет пораньше, но только не входить в класс, когда уже все сидят на партах, чтобы все на тебя смотрели и чтобы Елена Петровна качала головой!

Урок всегда начинался с молитвы. Учитель «закона божьего», дьякон, которого все звали батюшкой, научил девочек петь молитву. И как-то незаметно установилось так: раздается звонок в коридоре, девочки идут на свои места и начинают хором петь молитву. И, только отзвучат последние слова, в класс входит Елена Петровна.

Входила она, как солнышко — ясная, веселая, свежая. Темные глаза ее внимательно оглядывали учениц и словно сразу согревали их. А ученицы дружно, хором радостно кричали:

«Здравствуйте, Елена Петровна!»

Словно не виделись с ней неизвестно сколько времени. Соня была счастлива, если встречала взгляд теплых коричневых глаз своей учительницы, была счастлива, если учительница замечала худенькую, невзрачную свою ученицу или обращалась к ней с каким-нибудь словом.

Однажды Елена Петровна вызвала Соню к доске. И, пока Соня писала мелом буквы, учительница задумчиво глядела на нее.

«Какая же ты худенькая, бледненькая… — сказала она и, взяв Соню за плечи, выпрямила их. — Вот так ходи, не горбись. Рыбьим жиром надо вас, таких вот, поить».

Через несколько дней, во время большой перемены, Елена Петровна внесла в класс бутылочку с рыбьим жиром и тарелку с ломтиками черного хлеба, густо посыпанного солью.

— С нынешнего дня будете пить рыбий жир, — сказала она.

— Я не буду, — крикнула Лида Брызгалова.

— Ты не будешь, — согласилась Елена Петровна, — тебе это не нужно. А вот Соне Горюновой нужно. Саше Смирновой нужно. Марусе Воробьевой…

Елена Петровна назвала еще несколько имен.

— Подойдите ко мне, девочки, а остальные — на перемену!

Соня робко вместе с другими девочками подошла к столу учительницы. Елена Петровна налила в столовую ложку нестерпимо желтого и густого рыбьего жира.

— Берн хлеба.

Соня взяла посоленный кусочек.

— Выпей и сразу заешь хлебом.

Соня не знала, как ей проглотить эту ложку жира, как справиться со своим отвращением. Все внутренности вопили в ней: не хочу! Не могу!

Но Соня не смела возразить Елене Петровне. Если Елена Петровна говорит «выпей», значит, надо выпить. И Соня проглотила рыбий жир и тут же заела хлебом. Так же покорно глотали жир и другие девочки — все самые худенькие, самые бледные, которых Елена Петровна отобрала из своего класса. Морщились, ежились, но ни одна не протестовала. Раз велит их учительница Елена Петровна, значит, надо.

И так это и осталось: звонок на большую перемену — значит, подходи к столу и глотай рыбий жир! Хочешь или не хочешь, можешь или не можешь, а глотай — и все тут!

Соня еще была невелика и не понимала, что учительница заставляет их каждый день глотать рыбий жир вовсе не потому, что так положено и что она выполняет какие-то правила. Правил таких не было. Кто задумывался над тем, что дети бедноты круглый год живут в городе, в своем дворе, со всех сторон обнесенном заборами, и растут бледными и малокровными, как слабые побеги? Кто интересовался тем, как они живут дома, что едят, где спят, как проводят свободное время? Важно было, чтобы ученик пришел в школу вовремя, чтобы он учил уроки и чтобы вовремя ушел из школы, а все остальное никого не касалось.

«Во всяком случае, школы это не касается, — утверждала заведующая школой, толстая, угрюмая Евдокия Алексеевна. — Наша задача — научить грамоте. Вот и все. Все!»

И она прихлопывала по столу своей тяжелой рукой, будто желая прихлопнуть также и все возражения.

Но Евдокии Алексеевне не повезло с учительницами. Они все время что-нибудь придумывали. То они завели библиотечки для учениц. Поставили в каждом классе по шкафу, насобирали где-то у знакомых детских книг, подкупили еще на свои деньги — и вот вам!.. У них уже выдаются книги, и в каждом классе свой дежурный — девочка-библиотекарь. И зачинщица этому, конечно, Елена Петровна!

То они придумали горячие завтраки в школе. К чему это? Зачем эти лишние хлопоты? Ведь их никто не заставляет кормить завтраками учеников, нет таких правил для начальных городских училищ. Так ведь сделали по-своему. Отремонтировали школьный полуподвал, соорудили там печку с котлом, поставили длинные столы и скамейки. И вот пожалуйста! — девчонки каждый день завтракают: то им суп варят, то кашу. Правда, не бесплатно, школа берет по три копейки с человека. Но хлопот сколько! И к чему это? К чему, если в правилах это нигде не написано?

Конечно, и в этой затее больше всех старалась Елена Петровна. Этому человеку нет покоя. Недаром, говорят, что она в смуте пятого года была замешана и даже, говорят, ее городовые били — еле убежала… Знать бы Евдокии Алексеевне все это доподлинно, уж она бы допекла Елену Петровну.

А теперь вот опять же эта Елена Петровна придумала поить девчонок рыбьим жиром. Конечно, и другие учительницы за ней потянутся. Да еще совет какой-то школьный организовать хотят. Этого не хватало! Тогда у заведующей школой уже совсем никакой власти не останется!