Но серое небо низко повисло над крышами. И никаких лебедей не было в этом небе.

— Гуси-лебеди, бросьте мне по перышку! — крикнула Соня.

Ей было так тоскливо, ей так хотелось, чтобы появились над головой эти гуси-лебеди, чтобы они откликнулись ей!

Но двор молчал, и дома молчали, и молчало серое небо.

И вдруг откуда-то с дальней высоты, тихо кружась, появилась пушистая снежинка. А за ней другая, третья… Светлые, невесомые, они кружились над головой, опускались на крышу колодца, на ступеньки, на землю…

Соня с изумлением смотрела на них — это гуси-лебеди бросают ей перышки?

Соня несколько раз перечитала «Хромую уточку». И, когда Елена Петровна спросила, о чем эта сказка, Соня без запинки пересказала ее. А на столе уже лежала стопка новых книг, еще не известных, еще не читанных, полных увлекательных, неожиданных, захватывающих историй.

Соня жадно набросилась на сказки. Русские, норвежские, немецкие, французские — все равно какие, лишь бы сказки! Она «глотала» их, как говорила мама, а потом рассказывала подругам во дворе. Девчонки были счастливы слушать, а Соня счастлива рассказывать.

Многие сказки запомнились, а многие потом и забылись.

Но свою первую книжку, первую сказку про «Хромую уточку», Соня запомнила на всю жизнь. И, когда очень трудно случалось в жизни, Соне всегда хотелось крикнуть в далекое небо:

«Гуси-лебеди, бросьте, бросьте мне по перышку!» — и улететь серой уточкой вместе с ними!

Как ждали на Старой Божедомке праздника! Большой праздник — рождество или пасха — какое это огромное, яркое событие в жизни рабочего человека! Это радостный перерыв в долгом ряду тяжелых трудовых дней, это отдых, это накрытый стол, на котором тесно от пирогов, от закусок и на котором, рядом с графином водки, стоят темные бутылки сладкого вина. Праздник — это сон после обеда и гости за вечерним столом, встречи с родными и знакомыми, веселый шум и песни. Праздник — это все то, о чем рабочему человеку некогда и подумать в течение всего года.

Долго и тоскливо тянулся рождественский пост. Мяса нельзя, молока нельзя, коровьего масла нельзя — все грех. Впрочем, в квартире номер четыре пост соблюдали не очень строго. Хоть и не каждый день, но мама варила щи с мясом, а к чаю и к обеду давала молока.

— Это господам на пустых харчах сидеть можно, — говорила она, — им делать-то нечего. А нам работать надо. Пожалуй, с пустых щей и ноги не потащишь…

— Ну, и господа на пустых щах не сидят, — возражала Анна Ивановна. — Там и осетринка, и белужинка, и заливные всякие — чего ж им не поститься! Это и мы бы так-то постились!

Такие разговоры шли в квартире. Но не очень громко, не при чужих. Прослыть безбожником никому не хотелось — люди осудят, отвернутся, знаться не станут!

Мама все-таки старалась придерживаться поста — то щи с грибами, то щи со снетками. Щи со снетками Соня очень любила — уж очень интересно было вылавливать из миски рыбок.

Весь пост печально звонили колокола. Недели тянулись медленно. Нельзя было ни запеть, ни пошуметь — грех, боженька накажет. Соня читала сказки и рисовала разные истории с продолжением. А Лизка и Оля приходили к ней и подолгу смотрели, как она рисует. Лизка разглядывала Сонины книжки с картинками и все спрашивала:

— А это про что? А почему этот кот в шляпе? А почему они все на лестницу влезли? Ух ты, у собаки глазищи-то — по тарелке! А почему?

— Вот не пошла в школу! — отвечала Соня. — Теперь читать научилась бы.

— А если у меня платье рваное?

— Ну что ж! Зашила бы.

— Все равно я бы читать не научилась!

— Нет, научилась бы. И на парте вместе сидели бы. А то сиди там с Лидой Брызгаловой…

— Зато она домовладелка! Эх ты, с домовладелкой сидишь, а серчаешь!

Соня не знала, что сказать на это. Она не сердилась на Лиду и не ссорилась с ней. Что скажет Елена Петровна, если она будет в школе ссориться? Да и боялась Лиды. А вдруг она нажалуется отцу? А отец-то у Лиды — домовладелец, он еще придет да накричит на маму… Вон Саша поссорилась с Данковой. А мама Данковой пошла в приют и нажаловалась, так Саше досталось лотом!

Соня не ссорилась с Лидой. Только никакой радости это соседство ей не приносило. Когда Лида не знала урока и просила подсказать, то сразу становилась ласковой, тихой. А как только у нее все было хорошо, то говорила, что с коровницыной дочкой не водится. И тогда Соня сидела молчаливая, робкая и печальная на всех уроках, а после уроков одна шла домой. Саша хотела бы проводить ее иной раз, но нельзя было: приютские девочки домой возвращались все вместе и опаздывать не имели права.

Была у Сони и еще одна тяжелая забота — «закон божий». Эти уроки угнетали ее. Соня очень боялась батюшку. Как посмотрит он своими строгими глазами, так сердце и сожмется. Накануне дня, когда должен быть урок «закона божьего», Соня долго не спала, лежала и все повторяла непонятные слова молитвы на непонятном церковнославянском языке.

Особенно запиналась она на слове «всеблагий». Что такое всеблагий? И какой это — всеблагий? Соседка-торговка, рыжая Аграфена, говорила про своего сына, что он уж очень блажной. А блажной — это значит крикливый, неспокойный. Но ведь про бога нельзя же сказать так?

Как-то в один из этих тяжелых дней батюшка пришел не в духе. Он поздоровался с классом не глядя. Сел за стол, откинул за плечи волнистые, расчесанные на прямой пробор волосы и открыл журнал.

— Вызывать будет, — словно ветерок прошел по классу.

Все подобрались, насторожились. Соня торопливо повторяла в уме трудную молитву, а сердце у нее уже болело и сжималось.

Батюшка поднял на девочек узкие серые глаза и начал их оглядывать, раздумывая, кого ему вызвать. В это время Лида наклонилась к Соне и прошептала:

— Знаешь, почему у батюшки волосы завитые? Он на ночь косички заплетает.

Соне показалось это невозможным. Она представила себе сурового, строгого батюшку с косичками — и вдруг ей стало так смешно, что она не удержалась и хихикнула.

У батюшки сверкнули глаза:

— Горюнова, читай молитву!

Соня знала молитву, но от страха она сразу все забыла. Прошла секунда, другая, а Соне казалось, что уже полчаса прошло, как она стоит и молчит. Только бы вспомнить, как эта молитва начинается!

Батюшка сидел у стола и не спускал с нее своих строгих глаз, и оттого, что он глядел на нее, Соня никак не могла собрать мыслей.

Сзади тихо-тихо прошептали:

— Верую… во единого бога-отца…

Соня встрепенулась:

— Верую во единого бога-отца, вседержителя-творца…

Она прочитала всю молитву не запнувшись. Гроза пронеслась. А Соня узнала, что у нее есть друг: это приютская Саша Глазкова подсказала ей. Подсказывать на «законе божьем» страшно — батюшка может очень строго наказать. А вот Саша не побоялась!

Соня еле дождалась, когда кончится урок.

— Саша, а если бы тебе попало, — прошептала она в страхе, — за подсказку! Из-за меня…

— Пускай Брызгаловой попадает, — ответила Саша, — это она тебя рассмешила.

— А я правду сказала, меня никто не накажет! — возразила Лида. — Конечно, батюшка косички заплетает, чтобы волосы были кудрявые!

— Ты зачем так про батюшку говоришь? — закричала на нее Анюта Данкова.

Анюта Данкова, толстая, губастая девочка, с длинными русыми косами, очень хорошо учила «закон божий». Батюшка ее любил и называл «каменной стеной». «Я на тебя, как на каменную стену, надеюсь!» — говорил он Анюте.

— Вот я скажу Елене Петровне! Вы все в бога не веруете, раз так про батюшку говорите, насмешничаете! — продолжала Анюта.

— Подумаешь! — ответила Лида. — Испугалась я Елены Петровны!

Саша тоже хотела что-то ответить Анюте. Но Соня схватила ее за руку и побежала с ней по коридору.