Соня сидела над миской и ничего не видела и не слышала, кроме своих горошин. А потом горошинки кончились, и все цветы, птички и деревца разбухли, расплылись и пошли на дно миски. И тут Соня услышала, что мама рассказывает о тех господах, которые ехали мимо них на гулянье — на Тверскую.

— Мам, а почему мы тоже не поехали кататься? — спросила Соня.

Все засмеялись.

— А куда бы это вы поехали? — усмехнулась Анна Ивановна.

— Куда все. На Тверскую.

— Все! Ох, батюшки! Так ведь разве туда все едут? Туда только господа ездят, наряды показывать. А вы в каких нарядах там появились бы?

— Нас бы с тобой городовой оттуда живо наладил, — сказала мама.

— Почему наладил бы?

— Эко ты, голова! — вмешался отец. — Почему да почему! Ну вот, забредет, например, курица в гусиную стаю, так они ее сейчас и защиплют и выгонят. Чужая, дескать, портишь нашу породу. Так и тут. Господа собрались, кататься поехали, а среди них вдруг молочница в косынке затесалась! Этого они не потерпят.

— А почему?

— А потому, что они господа, а мы простые; они богатые, а мы бедные; они знатные, а мы мужики, — с нетерпением сказала мама. — Если бы мы так вот взяли бы да поехали, над нами все смеялись бы. Тебе хочется, чтобы над нами смеялись?

— А почему смеялись бы?

— Потому что мы одеты плохо, потому что мы и сидеть-то на лихаче как следует не умеем. Потому что это господское дело на лихачах кататься, а не наше.

— А почему не наше?

Мама потеряла терпение:

— Ступай займись чем-нибудь. Вырастешь — тогда поймешь.

Хоть бы уж поскорей вырасти!

После этого пестрого, веселого праздника словно еще глуше, еще тоскливее стало на Старой Божедомке.

В доме было тихо. Все говели, ходили в церковь. Кузьмич не пропускал ни одной всенощной. Усталый, с черными руками, с закопченным лицом, приходил он с работы, поспешно умывался, поспешно обедал и шел в церковь. Каждый раз он звал с собой Анну Ивановну, но у нее каждый раз то голова до страсти болела, то до страсти болел зуб…

— Плохо тебе на том свете будет, Аннушка! — предостерегал ее Кузьмич и уходил один.

На последней неделе поста пошли говеть и мама с Соней. Батюшка в школе сказал, что говеть надо обязательно, что надо очиститься от грехов, и тогда бог все простит.

— Мам, а если кто человека убил, бог все равно простит? — спросила Соня.

— Конечно, простит, — ответила мама.

— Мам, а если этот человек разбойник, то все равно?

— Все равно.

— Ну, а если его бог простит, а он потом опять человека убьет и опять прощения попросит, то простит?

— Какие-то ты неподходящие вопросы задаешь! — сказала мама.

Они вошли в маленькую приютскую церковь. Колокол жиденько позванивал над головой. Народ тихо стоял и молился.

Мама и Соня прошли поближе к алтарю. Запели певчие; чистые печальные голоса приютских девочек заполнили церковь.

— Мам, мам, слышишь? — зашептала Соня, дергая маму за руку. — Вон Саша поет!

— Молчи! — остановила ее мама. — В церкви нельзя разговаривать.

Соня крестилась, когда все крестились. И на колени становилась, когда все становились. Она боялась сделать что-нибудь не так, а то бог увидит и накажет.

Но через некоторое время она опять подергала маму за руку:

— Мам, а можно посидеть на ступеньке?

Мама нагнулась к ней и сердито зашептала:

— Что ты придумала? Кто же сидит в церкви? В церкви нельзя сидеть! Грешно!

— А почему же вон та барыня сидит?

У стены, недалеко от алтаря, молилась барыня в большой черной шляпе с перьями. Около нее стояли две девочки в бархатных капорах с лентами. Они все стояли на красном коврике; Соня видела, как женщина в черной монашеской одежде подстелила им этот коврик. Потом эта женщина принесла круглый венский стул, и барыня среди всенощной уселась на этот стул.

— Ну, барыня одно дело, — ответила мама, — а мы — другое. Ты знай молись. Мы простые люди.

Соня крестилась, а сама думала: а почему они «другое дело»? Значит, бог разбирает? Если это барыня, то пускай посидит, раз она устала; а если простые люди — то им грех. А простые-то люди еще больше устали. Ведь барыня целый день небось ничего не делала, а мама сколько раз коров подоила, и печку истопила, и полы вымыла…

Потом Соню заинтересовали девочки — барынины дочки. Она крестилась, а сама все глядела на них. Старшая стояла строго, не глядя по сторонам. Она лишь на секунду повела глазами на Соню, но тут же отвернулась, спесиво приподняв подбородок. Она словно отстранила Соню своим взглядом на далекое расстояние, и Соня это поняла. Никогда, никогда в жизни она не сможет подойти к этой девочке, заговорить с ней! Соню не подпустят к ней и на десять шагов.

Младшая смотрела приветливей. У нее был немножко вздернутый нос, веселые ясные глаза, ямочки на щеках. Но и она, заметив, что Соня смотрит на нее, окинула ее невидящим взглядом, подтолкнула сестру и улыбнулась. Та только чуть-чуть нахмурила брови.

Тогда Соня почувствовала себя оскорбленной. У бога все равны, но почему те стоят на красном коврике, а Соня и все другие люди стоят на холодных каменных плитах? Она незаметно придвинулась к барской семье и тоже стала на красный коврик. Так, на самый краешек, но все-таки встала.

И тут же, откуда ни возьмись, женщина в черном. Она грубо отстранила Соню:

— Куда лезешь? Для тебя, что ли, постлано?

Соня отошла и прижалась к маме. Ей хотелось плакать.

— Пойдем домой! — начала она приставать к маме.

— Что ты! Вот кончится, тогда и пойдем.

— А когда кончится-то?

— Как тебе не стыдно! Пришла богу молиться, а домой просишься! Как же ты исповедоваться-то будешь?

Казалось, что служба длится без конца. А девочки-приютки все пели и пели. Соне казалось, что она различает нежный и чистый Сашин голос.

«Я-то один раз пришла, да как устала! — подумала Соня. — А Саша каждый день и утром и вечером все здесь стоит и поет!»

Она повернулась, подняла голову и стала смотреть на хоры — а может, она увидит Сашу? Но хоры были завешаны, а мама опять рассердилась на Соню:

— Разве можно к алтарю спиной поворачиваться? Грешно это. Стой смирно!

«Грешно, грешно»! Все время что-нибудь грешно. И Соня почувствовала, что она в церкви не столько замолила свои грехи, сколько заново нагрешила. И очень испугалась: ведь бог-то все время смотрит на нее и все видит!

А как хорошо было выйти на улицу из душной и тесной церкви! Как дохнуло в лицо свежей прохладой, полной неясных веяний весны!

В праздничном настроении она вошла в квартиру и сказала отцу, как всегда говорит Кузьмич, когда приходит из церкви:

— Бог милости прислал!

«Спасибо!» — должен был ответить отец. И тогда все было бы складно и так, как надо.

Но отец усмехнулся и сказал:

— А где же она, эта милость-то? Ну-ка, давай ее сюда! Хоть бы раз посмотреть, какая она бывает! Где она у тебя?

Соня оторопела, а потом засмеялась и показала отцу пустые руки.

Мама покосилась на отца, покачала головой:

— Экой язык! Сколько тебе за твой язык попадало!

Тут вошли в комнату Сергей Васильевич и Дунечка. Они тоже ходили в церковь. Сергей Васильевич был важный и какой-то просветленный. Тугой белый воротничок подпирал ему подбородок.

— Бог милости прислал, — сказал он, проходя в свою комнату, и слегка поклонился. Он говел, усердно ходил в церковь и держал себя смиренно, хотя и не терял всегдашней уверенности в своем превосходстве.

И отец в ответ уже не усмехнулся и не спросил, где же эта милость.

— Спасибо, — ответил он, — спасибо!

А Соня заметила, что мама смотрит на отца строгими, предостерегающими глазами. И поняла, что мама почему-то боится Сергея Васильевича, и еще больше невзлюбила этого человека.