— Скажи мне, Ченда, почему ты ни разу не надела обновы?

— Какой?

— Голубого платья на нижней юбке, что я принес.

— Это потому, что я хочу пойти в нем в воскресенье к обедне.

— Но ты ведь знаешь, не по нраву мне это. Не для того я трачу денежки, чтобы доставлять удовольствие деревенским мужланам, которые таращат на тебя глаза. С меня довольно, чтобы ты наряжалась для меня одного.

— Хорошо. Я его надену вечером.

— Вот такой я тебя люблю, проказница. Зажгу-ка лампу, чтоб получше тебя рассмотреть.

Вы меня спросите, а не был ли ньо Кальсадиа деспотом? Быть может. Я никогда не был женат и не могу вам ответить. Мне неведомо, для каких надобностей наряжаются женщины, да меня это и не интересует. Что мне ведомо, так это только то, что одетые по теперешней моде, либо раздетые, выглядят они одинаково. Красивы необыкновенно! И еще мне ведомо, что, будь все мужья, как ньо Кальсадиа, страдать пришлось бы нам, холостякам. Ибо никогда бы нам не видеть красивых платьев на улице. А больше мне неведомо ничего.

Была Росенда, повторяю, женою безупречной. Гордился ею, повторяю, ньо Кальсадиа. Но повтори я это вам хоть тысячу раз, как в песне, кое о чем завистники в селении все же судачили.

— Всякий раз, как ньо Кальсадиа отправляется в Исалько, — услышал я как-то, — Росенда бежит кушать апельсины сеньоры Паулы.

«Эка беда! — сказал я себе. — Нечего им больше сказать о Росенде, вот и болтают».

И я позабыл об этом разговоре. Какое мне дело до того, куда деваются апельсины сеньоры Паулы?

Однажды, как мне потом рассказали, ньо Кальсадиа сказал своей жене, чтобы она не ждала его к обеду, так как у него полно всяких дел в Исалько.

Но где они у него действительно были, так это в апельсиновом саду сеньоры Паулы. Там он действительно натворил дел: убил двух человек. Двумя выстрелами убил Росенду и мирового судью.

В Калуко поднялся ужасный переполох. В тот день только и было разговоров, что об убийце да об убиенных.

Желая получить для «Эль-Сонсонатеко», чьим корреспондентом я являюсь, точные сведения, я пошел на дом к сеньору алькальду.

— Он их убил, — сказал мне алькальд, — потому что застал их, когда они ели апельсины сеньоры Паулы.

— За это?.. Может быть, на обязанности ньо Кальсадиа было стеречь эти самые апельсины?

— Нет, сеньор, но дело обстоит именно так. Уже четыре месяца, как они ели апельсины сеньоры Паулы.

Они ели апельсины сеньоры Паулы!

Больше я ничего разузнать не сумел.

Некоторое время спустя одна старуха из Исалько помогла мне распутать этот клубок в Калуко.

Упомянутая сеньора Паула была владелицей знаменитых апельсиновых садов. Владелицей, это только так говорилось, ибо в селении их превратили в своего рода Елисейские Поля. Это был старый обычай среди юношей и девушек, которые намеревались преступить какую-нибудь заповедь. Они уж знали, куда им идти: в апельсиновые сады сеньоры Паулы. Но туда же ходили — хотя, к счастью, редко — и другие, непрошеные гости, те, кто жаждал и хотел вкусить справедливости. То были те самые мужья, которые становились, как сто тысяч чертей, когда узнавали, что их жены едят апельсины сеньоры Паулы.

— Колокольчик скорбей господних. С тремя реалами и полкуартилье ньо Липе Реке посылает его нинье[15] Патросинии де Лопес.

— Спасибо, — говорит довольная донья Патросиния. — Ньо Липе очень любезен: каждый год он вспоминает обо мне. Возьми милостыню, брось в свою чашку, Назареянин. А теперь отнеси колокольчик от моего имени сеньору священнику.

Одна из дочек доньи Патросинии слышит это приказание и кричит из столовой:

— Нет, мама, не надо к священнику!

— Почему?

— Потому что он беден, а все шлют к нему. Куартильо за куартильо — и день скорбей господних в конце концов обходится ему во много песо, вы сами знаете.

— Ты права.

— Я уже трижды носил к нему, — подтверждает Назареянин, утирая пот со лба правым рукавом.

— Тогда не надо. Отнеси колокольчик дону Долоресу Валера, он богат.

Назареянин уходит выкрикивая:

— Колокольчик скорбей господних. Ровно с четырьмя реалами нинья Патросинья де Лопес посылает его дону Лоло Валера.

Страстная пятница. Мы в Исалько. С самого раннего утра здесь слышен гомон ребятишек, орущих на улице:

— Назареянин! Идет Назареянин!

Ходить с колокольчиком скорбей господних — давний обычай индейцев. Если в течение года у них случается какая-нибудь глупость или несчастье (тюрьма, поножовщина, любовные страдания), все уже знают: индейцы дают обет. Кающийся надевает на себя темный балахон, подвязывает его веревкой, концы которой обычно дергают мальчишки, и пускается по улицам, звоня в колокольчик. Звоном колокольчика он оповещает о милостыне, которую несет в своей чашке. Шумная орава, сопровождающая Назареянина, присматривает за тем, чтобы он не украл ни одного «куиса». Каждый раз, когда сборщику дают монету в три сентаво, мальчишки настораживаются.

Для жителей Исалько страстная пятница — день обмена приветствиями и добрыми пожеланиями. В этом им помогает традиционный колокольчик местного братства.

— Привет с денежкой, — говорят уличные мальчишки.

Но последуем лучше за Назареянином, и вы увидите куда больше, чем я мог бы вам рассказать. Идемте за ним. Помимо всего прочего, любезные читательницы, вам при этом станут известны слабые стороны некоторых жителей Исалько. Ибо, хотя многим — даже большинству — нравится, когда к ним является посыльный с колокольчиком, иные приходят при этом в ярость, словно от сабельного удара. Платить столько «куисов» из-за какого-то индейского обычая!

— О чем думает священник? Почему он не запретит этот маскарад, компрометирующий нас за границей?.. (Это не я говорю, сеньор священник. Вы знаете, чьи это слова.)

— Колокольчик скорбей господних. Ровно с четырьмя реалами нинья Патросиния де Лопес посылает его дону Лоло Валера.

— Хорошо. Вот возьми это и отнеси колокольчик подальше, чтобы не надоедал. Отнеси его моему тележнику ньо Клементе Латину.

Ньо Латин — бедный индеец, живет он недалеко от Атекосоля. Туда и направляется Назареянин.

— Колокольчик скорбей господних. С четырьмя реалами и одним куартильо дон Лоло Валера посылает его ньо Клементе Латину.

Добряк ньо Латин, которому из-за его бедности никогда не посылают привета, очень доволен. Он благодарен за честь, которой его удостоил хозяин, и пользуется случаем послать добрые пожелания лучшему из своих друзей:

— Возьми мой куис и отнеси колокольчик сеньору священнику.

Назареянин направляется туда.

— Колокольчик скорбей господних. С четырьмя с половиной реалами посылает его ньо Латин сеньору священнику.

Святой отец вспоминает, что сегодня именины дона Долореса и снова отсылает Назареянина к нему.

— Колокольчик скорбей господних. С четырьмя с половиной реалами и полкуартильо посылает его сеньор священник дону Лоло Валера.

Дон Долорес на этот раз приходит в бешенство.

— Видели вы большего дурака, чем этот поп? Я человек занятой, мне не до глупостей. На, возьми монету и тащи колокольчик куда хочешь.

— Нельзя, дон Лоло, надо сказать, кого вы хотите одарить этой милостью.

— Нечего сказать — одарить!

— Таков обычай.

— Хорошо. Тащи колокольчик к дону Энрике Ибаньесу.

Плохого друга выбрал себе дон Долорес, плохого. Потому что Ибаньес — хитрец, с которым надо держать ухо востро. С ним лучше не связываться.

— Попался, мот! — смеясь, кричит он, когда ему приносят колокольчик. Бросив в чашку двадцать пять сентаво, он прибавляет:

— Отнеси колокольчик обратно к этому господину и напомни ему: когда мы с ним приветствуем друг друга, мы дает два реала. Скажи, пусть он не идет на попятный.