Но на пятый день идиллической жизни их нашли. Разыгралась ужасная сцена. Прибыл Марукин папа с двумя стражниками, причем оба были с ружьями. Свирепый мужчина! Без всякой церемонии он схватил зятя за волосы и отвесил ему пару подзатыльников.
Только пару, потому что девочка мужественно бросилась на защиту своей благоприобретенной половины.
— Нет, папа! Луисито не виноват. Это я, я виновата…
— А, я так и думал, бесстыдница! — закричал отец вне себя и обрушил на нее лавину ужасной брани и оплеух.
Луисито не вмешивался — быть может, из уважения, а быть может, потому, что узнал на собственном опыте, какая у тестя тяжелая рука.
Прощай, лирический приют! Под манговым деревом пели и жаловались сухие листья, которые вдохновляли Беккера. То была «дорога, которой возвращаются не все из тех, кто следует по ней».
Но так как тесть и стражники не были поклонниками буколической поэзии, они увели беглецов, не обращая внимания на таинственный разговор сухих листьев.
— Пошли. Держите этого.
Папа схватил за руку невесту, а стражники — жениха.
У всех были унылые физиономии.
Так, в сопровождении этого свадебного кортежа Луисито и Марука прибыли в монастырь Сан-Антонио, где священник женил их уже по-настоящему.
Прошло уже пятнадцать месяцев. Супруги живут у сеньоры Чаморро, матери Луисито. Она предоставила им большую, со вкусом обставленную комнату, которая одновременно служит им и спальней, и столовой, и гостиной. А так как у них есть граммофон, то ее часто превращают и в танцевальный зал. Пожалуй, здесь больше удобств, чем под манговым деревом. Но…
Госпожа Чаморро поняла, что все-таки унизительно посылать в школу женатого сеньора. Как тут обрадовался Луисито! Жена и каникулы! Но госпожа Чаморро, к сожалению, поняла также, что детям не следовало проводить вместе столько часов подряд. Поэтому она решила ограничить их общение: не надо забывать добрые обычаи и прежде всего гигиену. Через неделю после свадьбы муж получил категорический приказ: занять приготовленное ему место переписчика. Это был свадебный подарок его дяди алькальда! И теперь он корпит над письмами в муниципалитете. Днем он почти не видит свою женушку, так как работает с семи до одиннадцати утром и с двух до шести вечером. Эта ежедневная разлука — единственное облачко, затуманивающее чистоту их лазурного неба.
Тем не менее в эти часы они пишут друг другу нежные любовные записочки. В девять утра Луисито получает две вещи: кувшин с прекрасным пуншем и записку с чем-то еще лучшим.
«Обожаемый муженек! Твое отсутствие приводит меня в отчаяние. Я уже не выдерживаю, так как часы никогда не покажут одиннадцать (каждую минуту я думаю о них, и мне кажется, что они остановились). Но все минуты, сосчитанные мною, превратятся в поцелуи, которыми я тебя осыплю, когда ты придешь. Береги себя. Обожаю тебя. Марука».
В три часа дня снова приходит служанка с кувшином и запиской. Это — час легкой закуски: кокосовое молоко, плоды тамаринда, чана, мараньона, и к этому: «Мой ангел! Обожаю тебя и очень соскучилась. Я уже не выдерживаю…» и так далее.
Луисито, разумеется, в ответ посылает пустой кувшин и соответствующую записку на бумаге с гербом Республики.
Послания обоих твердят одно и то же, но сколь важны эти послания! Лишь однажды случилось нечто более серьезное.
Бедная супруга оказалась в затруднительном положении.
Сегодня меня сильно отругала твоя мама. Виноват ты. Но, так как меня ругали за твои проделки, я приняла это почти с удовольствием. Сеньора Чаморро заметила, что ты обрезал уши у ее кота, и ужасно рассержена. Но скажи ей, что это сделала я. Представь себе, она пригрозила мне послать тебя в наказание на два месяца в Хуаюа. Она говорит, что сделает это также для того, чтобы ты переменил климат, потому что ты становишься очень худым и бледным. Эта разлука убьет меня, мой муженек. Я ужасно огорчена. Ты видишь, мы должны вести себя хорошо перед твоей мамой. Посылаю тысячу поцелуев моему ясному солнышку.
К счастью, история с ушами кота не имела никаких других последствий, но напугала их отчаянно.
Бедняжки! Они проводят неделю, считая дни, остающиеся до воскресенья, а по утрам и вечерам — часы до встречи. В конце концов этот желанный миг наступает.
— Вон идет Луисито!
Вот он уже показывается на новом мосту. И Марука, которая наблюдает за ним из-за двери, делает ему приветственный знак рукой, как бы говоря:
— Ну иди же, ленивец! Скорей!
Он чуть не пускается бежать вприпрыжку. Оба смеются и жестикулируют. В воздухе приветственно мелькают платочки.
Но когда же он подойдет! Не удержавшись, она выбегает на улицу ему навстречу. Незабываемый момент!
— Я вас не видела много лет, сеньор!
Смех. Губы манят и тянутся друг к другу.
— Много веков, сеньора!
Глаза блестят и притягивают, как магнит. Сплетаются, лаская, руки.
Теперь они идут медленно, взявшись за руки и тихо переговариваясь.
— Добрый вечер, муженек мой.
Вот они уже пришли.
— Обожаю тебя, обожаю, обожаю…
Вот уже закрыли дверь за собой.
Ничего нельзя узнать больше. Они прячутся от нескромных свидетелей, убегают даже от любопытных лучей солнца, проникающих сквозь щели в надежде взглянуть на это счастливое гнездышко. Вероятно, они уже и не вспоминают, что там, в поле под манговым деревом, не было дверей, которые они могли закрыть.
Но такова любовь.
Доктор
«Грамматика! Вот он враг!» — говорил один из знаменитых наших поэтов.
То же самое, вероятно, думал и выдающийся филолог дон Диего Рендон, когда из-за превратностей судьбы посвятил себя более полезным вещам, чем поиски ненужных слов в плохих стихах.
Он был всегда так занят заучиванием наизусть «Основ общей грамматики» Эрмосильи и «Риторики и художественной литературы» Блэра, что никак не мог окончить ни одной из своих книг, над которыми трудился. Отсюда у него родилась ненависть ко всем писателям его времени. Ах, разбойники! Кто так не напишет! Лучше бы им сделать то же, что делал он из уважения к своему языку: не публиковать ничего. Два или три тома были у него уже почти закончены. Но в самый последний момент он заметил некоторые ошибки в управлении и конструкции предложения. Следовательно, еще нельзя было доверить их бумаге. И он умер, шлифуя свои произведения, так и не написав их.
Хотя у него было весьма высокое мнение о своих литературных способностях, он разбирался больше в числах, чем в буквах. Был он очень знающим бухгалтером и в течение многих лет пользовался заслуженной славой. В то время он занимал важную должность в Акахутлской Морской Компании и очень хорошо зарабатывал.
Но положение положением, а талант талантом…
В конторе он был явно белой вороной. В его речах всегда звучала экстравагантность сумасбродного эрудита.
— Да, господа, надобно избегать подобных галлицизмов, несмотря на то что никто не читает ваших творений. Да послужат вам примером классики золотого века, а особенно непревзойденный Эрмосилья. Да, но что я здесь вижу? Кроме вышеназванных несуразностей, я нахожу в дебете кассовой книги непростительную конструкцию. Сколько мне придется повторять вам это правило? В безударных формах личных местоимений должно различать дативное косвенное дополнение от датива интереса. Что может быть яснее? Подойдите-ка сюда, юноша Руис! Соскоблите эту строку. Нет, нельзя, чтобы вы относились к работе так формально. В дебете приходно-расходной книги я также нашел много ошибок, которые записаны у меня вот на этой бумажке, а именно: два солецизма, три варваризма и четыре какофонии. Страницы 15, 18, 21 и 26. Сотрите это. Подобные несуразности недопустимы в приличной бухгалтерии.