Шиву многозначительно посмотрел на Лабонью.

— Потому что лед еще не совсем растаял. Еще не пришло время тебе уезжать, Лабонья.

Лабонья смутилась. Шиву попытался притянуть ее к себе. Лабонья вырвала руку и выбежала из комнаты.

Прошло два дня, а Кхурима все еще так и не навестила Шиву. Ей рассказывали, что Шиву сильно разбился, не встает с постели. Каждый день его посещает врач.

Только на пятый день Кхурима вошла в комнату больного, окликнула его.

Шиву приоткрыл глаза, проговорил слабым голосом:

— Как бы ни был я богат, мне никогда не сравняться с вами, Кхурима. Вы, Чотто-Лахири, — люди знатные, благородные. А Лабонья, гордая Лабонья, чистая Лабонья!.. Она не совершила ничего дурного, да и не могла совершить. Я когда-то ел ваш рис, я — прах у ваших ног. Ты не должна сердиться на Лабонью…

— Как ты себя чувствуешь, сын мой? — опросила Кхурима.

— Немного болит грудь, но теперь мне стало легче.

От последних слов Шиву стало легче и Кхуриме: «Значит, ничего опасного…»

Сам-то Шиву и не сомневался в своем скором и полном выздоровлении. Кхурима ушла от него успокоенная. Шиву проводил ее взглядом и, злобно рассмеявшись, повернулся к стене.

Через несколько дней Болу выложил перед матерью кучу денег.

— Откуда у тебя столько? — удивилась Кхурима.

— Откуда? Я сегодня получил, жалованье!

— Жалованье? Столько денег? У тебя такое большое жалованье?

Кхурима была поражена. Она не могла уехать из-за того, что у нее не было и нескольких рупий. Теперь, получив от Болу заработанные им деньги — их вполне хватило бы на дорогу, — она призадумалась: стоит ли возвращаться в деревню? Ведь там им никогда не видать таких денег. Семейная честь, верно, останется незапятнанной… Но что за жизнь их там ждет? В доме ни соли, ни риса, ни лекарств… Такая жизнь для Кхуримы страшнее, чем все войны, опустошающие Азию и Европу.

Вошел слуга, он принес от Шиву записку — всего несколько строк:

Кхурима не ответила Шиву. Она колеблется: ехать или, может быть, и правда остаться?

— Мама!.. — окликнула ее Лабонья.

— Что, дочка?

— Ехать домой — это значит ехать на голодную смерть.

В Кхуриме заговорила семейная гордость Чхотто-Лахири:

— А тебе хотелось бы остаться здесь и лишиться чести? Где твоя гордость? Каста? Так ты хранишь их?

Лабонья спокойно ответила:

— Если мы вернемся в деревню и умрем там с голоду, зачем нам честь? До гордости ли, если нечем даже прикрыть тело? Можно ли сохранить касту, когда придется просить милостыню?

Кхурима оглядела дочь. На Лабонье бенаресское сари из крепа, парчевая блузка, на ногах шелковые туфли, в ушах топазовые серьги, но все это придется оставить здесь, ибо оно принадлежит Шиву.

— Я не понимаю тебя, Лабонья…

И Лабонья тоже оглядела мать. На Кхуриме шелковое сари. Она сидит на кушетке, над головой электрический вентилятор. За этот месяц она заметно поправилась. Лабонья старается говорить как можно убедительнее:

— Послушай, мама, а если я найду в Калькутте какую-нибудь работу? Неужели мы не можем жить у Шиву как его родственники?

— Девушка из рода Лахири поступит на службу, чтобы зарабатывать на хлеб?!

— Лучше поступить на службу, чем побираться или воровать.

— Ты хочешь остаться в этом доме?

— Ну, хорошо! Мы не останемся в этом доме, мы снимем комнату на стороне, и ты сохранишь собственное достоинство.

— Но ведь все наше в деревне?

— А что у нас там есть? — возразила Лабонья. — Два старых ящика, глиняные кувшины, рваное тряпье и грязные постели! А дом? Дырявая крыша! Как только пойдет дождь — всю ночь приходится мокнуть. Даже воры с презрением проходят мимо нашего дома!

Шиву выздоровел — ему пора было выздороветь. Дольше валяться нельзя. Он выехал из дому на машине — у него так много накопилось дел! В тот же вечер он явился к Кхуриме.

— Я нашел для Лабоньи работу, Кхурима…

— Не у себя ли в конторе?

— Нет, в государственном учреждении. Я сам ее туда свезу и рекомендую. Завтра утром Лабонье необходимо встретиться с сахибами.

— Но ведь она почти не знает английского языка!

— Достаточно и того, что знает; если будет нужно, я сам скажу, что следует.

— Девушка из хорошей семьи — и должна будет ходить на службу! А что за люди эти сахибы?

Шиву усмехнулся.

— Во всяком случае, получше меня.

— Если Лабонья устроится на службу, мы будем жить в другом месте, я предупреждаю тебя об этом, Шиву.

— Как тебе будет угодно, Кхурима.

На этом разговор закончился. Шиву не спеша вышел из комнаты.

На следующий день Лабонья выехала в автомобиле вместе с Шиву. В глазах Шиву горела злобная радость, и он не мог ее скрыть. И куда только девались надменность и высокомерие Лабоньи? У нее пропала охота язвить, насмехаться над ним. Шиву торжествовал: она уступила силе денег, склонилась перед ним, презренным Шиву! Как противно ему вспоминать, что он был когда-то нахлебником в доме Лахири! И какое наслаждение видеть, что те, кто тебя презирал, теперь перед тобой пресмыкаются! И как приятно швырять этим людям подачки!

Они едут в машине.

— Далеко ли еще до конторы твоих сахибов? — спросила Лабонья.

Шиву улыбнулся:

— Ты все еще мне не доверяешь?

Лабонья посмотрела на него и тоже улыбнулась:

— Что ты имеешь в виду?

— Ты можешь сказать, для чего люди работают?

— Ради денег.

— А если у тебя не будет недостатка в деньгах?

— Откуда они у меня возьмутся?

— Я тебе дам, сколько ты потребуешь.

— Разве я имею право что-либо у тебя требовать?

— А почему ты носишь серьги в пятьсот рупий, сари в двести пятьдесят?

— Потому что ты мне их подарил…

— Я ничего не дарил, я дал лишь принадлежащее тебе по праву… Да, ты имеешь право и на это и еще на многое другое. Мой дом стоит полтора миллиона, на моем счету в банке миллион двести тысяч, в обороте — миллион. — Голос Шиву звучал торжествующе.

Лабонью охватила дрожь. Как будто Шиву сдавил ее тысячью рук и она не может ни вырваться, ни даже вскрикнуть. В горле у нее пересохло.

— Но почему, почему же ты хочешь осыпать меня подарками? — едва выговорила она.

Шиву вдруг расхохотался. Лабонья вздрогнула. В это время машина остановилась перед роскошной виллой.

— Вот моя летняя резиденция, — сказал Шиву, — эту виллу я недавно купил за семьдесят тысяч.

— И там сейчас сахибы?

— Никого там нет. Всего лишь один садовник; живет вон в том домике, у мангового дерева.

— Зачем ты меня сюда привез?

— Хочу показать тебе, как я обставил виллу, какие у меня здесь собраны картины…

Они прошли через сад, поднялись на второй этаж.

Да, Шиву сумел обставить свою виллу! Пока они шли то лестнице, Лабонья успела рассмотреть на стенах множество дорогих картин: «Вишвамитра и Урваши», «Любовь в лесу Арджуны и Читрангоды», «Кришна и молочницы»[30]… Много картин, и в каждой — из них раскрывались тончайшие переживания человеческого сердца.

Лабонья была подавлена неслыханной роскошью и великолепием этой виллы.

— Тебе здесь нравится? — опросил Шиву.

Она смогла лишь молча кивнуть — слова оказались бы бессильны…

…Домой они возвращались поздно вечером.

Всю дорогу Лабонья беспрерывно болтала от возбуждения. Сколько советов надавала она Шиву! Чтобы он не работал так много, берег свое здоровье! Сколько ласковых слов произнесла она, сидя рядом с ним, сколько раз ее рука касалась плеча Шиву! А Шиву в душе только смеялся. Гордая дочь Чхотто-Лахири теперь у его ног, покорнее рабыни. А ему больше ничего от нее не нужно — он своей цели достиг. И разговаривать ему с ней больше не о чем.