Продолжая яростную перепалку с администрацией Рейгана в печати и по дипломатической линии, мы вели тем не менее серьезную проработку вопроса — как вернуться на переговоры с США по ограничению ядерных вооружений. Всевозможные концепции на эту тему писали и Карпов, и Обухов, и я. Все это дальше Комплектова или Корниенко, правда, не уходило. У меня было чувство, что наше начальство еще не решило, как «красивее» сдаваться, но тем временем «приучало» будущих переговорщиков в Женеве к мысли, что на американские уступки особенно рассчитывать не приходится. Надо было, однако, изловчиться, сделав вид, что прежние переговоры, созванные американцами, продолжаться не могут. Это была, так сказать, «строгая» часть нашей позиции. Гибкость ее должна была состоять в том, что мы были бы готовы прийти на принципиально новые переговоры с американцами. Но как сделать «принципиально новыми» переговоры, когда на них должны были обсуждаться все те же самые темы, что и на предыдущих? Тут выручала тема космических вооружений, буквально подаренная нам Рейганом. «Звездные войны» были совершенно новой переговорной материей.

Стрелки были окончательно расставлены на совещании в Генштабе 27 октября 1984 года, в котором участвовали Ахромеев, Корниенко, Варенников, начальник Договорно-правового управления Генштаба Червов, Комплектов, Карпов и я. Собственно, говорили Ахромеев и Корниенко, остальные слушали. Было решено, что космические, стратегические и евростратегические вооружения надо предложить американцам рассмотреть во взаимосвязи, причем поставить сокращения стратегических вооружений, а может быть, и ракет средней дальности в жесткую зависимость от отказа США от планов создания и развертывания вооружений в космосе. Ахромеев все время подчеркивал, что какие-либо соглашения о сокращении стратегических вооружений в условиях развертывания американской широкомасштабной ПРО и выхода США из Договора по ПРО 1972 года просто невозможны. Вероятно, по стратегическим вооружениям будет договориться легче, чем по космосу, рассуждал он. Но тогда надо будет отложить введение в силу нового договора по СНВ, пока не будет выработано соглашение по космосу. Космос должен был, таким образом, выдвинуться на первое место в переговорах.

Все присутствовавшие, на мой взгляд, понимали и слабую сторону такой позиции. Пропагандистски нас можно было легко обвинить: спрятавшись за тему космоса, мы саботируем договоренности о сокращениях ядерных вооружений даже там, где они могут получиться. Поэтому при таком ведении переговоров по трем темам сразу надо было тесно координировать скорости движений по каждому из направлений и добиться от американцев согласия на взаимосвязь всех этих тем. Отсюда родилась идея единой делегации, которая вела бы переговоры по ядерным и космическим вооружениям. Поскольку американцы вряд ли согласились бы на это, было решено, что делегация будет распадаться на три группы — космическую, стратегическую и по вооружениям средней дальности, но глава делегации все же будет один. Оставалось затвердить такую схему действий в ЦК КПСС и предпринять шаги для того, чтобы получить согласие США на такие переговоры.

16 ноября, в пятницу, американцы запросились на прием к А. А. Громыко. Было ясно, что они хотят что-то предложить относительно возобновления переговоров. Поэтому было решено упредить их. Добрынину пошло поручение срочно передать Рейгану послание Черненко с предложением начать переговоры, что он и исполнил.

20 ноября от Добрынина пришел ответ. Американцы предлагали незамедлительно опубликовать сообщение в печати, в котором бы содержались две основные мысли: стороны согласны начать переговоры по космосу и ядерным вооружениям; в этой связи министры иностранных дел обоих государств встретятся 10 января.

Американцы хотели, чтобы встреча министров произошла в Женеве. Мы первоначально планировали пригласить Шульца в Москву. Однако Громыко быстро от этой идеи отказался, опасаясь, как бы Шульц «не обиделся». С этого момента в нашем поведении вообще начали происходить разительные перемены. Министр был озабочен, казалось, только тем, как обеспечить успех своей встречи с Шульцем. Если раньше вернуться на переговоры нас уговаривали Вашингтон и вся Западная Европа, то теперь, похоже, в роли уговаривающих были готовы выступать мы сами. Мы рассылали всякого рода путаные разъяснения нашего подхода к переговорам в столицы стран НАТО. Как говорил в те дни Бар, происходящее оставляло у него впечатление «бесцельности и непродуманности».

В течение всего декабря готовились варианты директив для делегации и совместного советско-американского документа о начале переговоров, который можно было бы предложить Шульцу. Начинали мы с того, что предлагали договориться о необходимости запрещения создания, испытаний и развертывания ударных космических вооружений, уничтожения уже существующих, и в этом случае были готовы зафиксировать готовность сторон на радикальные сокращения стратегических вооружений и отказ от программ создания новых вооружений (крылатых ракет, МБР, БРПЛ и бомбардировщиков).

Вторым вариантом, если бы США не приняли такого подхода, должно было бы быть приостановление испытаний и развертывания вооружений в космосе при одновременной приостановке программ создания новых ядерных вооружений.

По вооружениям средней дальности была на все случаи жизни одна позиция: США прекращают развертывание своих евроракет, а мы приостанавливаем наши контрмеры. После этого должна была быть достигнута договоренность о взаимоприемлемых уровнях с обеих сторон по этому классу вооружений (то есть мы давали согласие на размещение в Европе какого-то количества новых ракет США).

Соответственно под эти позиции писалось три варианта советско-американского заявления. Два из них имели какое-то содержание по существу, а третий просто называл подлежавшие обсуждению вопросы, то есть космос, стратегические и средние вооружения, и содержал обязательство сторон выработать эффективные меры по укреплению стратегической стабильности и ослаблению угрозы войны.

Министр явно нервничал. С одной стороны, он говорил, что, если США «запрут» вопрос о космосе, нам надо еще очень подумать, идти ли на переговоры вообще. Прийти-то придем, а вот второй раз уходить будет очень трудно. Поэтому, может быть, не спешить и не позволять США использовать переговоры как ширму для своей программы СОИ и продолжающихся развертываний ракет в Европе. С другой стороны, от него же исходили и опасения, что американцы в Женеве могут вообще ни на что не пойти, что этого надо любой ценой избежать, а то придется проводить пресс-конференцию и разоблачать Шульца, а потом опять договариваться о встрече с ним. Под аккомпанемент этих рассуждений наш проект советско-американского заявления министров становился все более беззубым, а американцы, как будто чувствуя это, все громче кричали в печати, что ни на какие уступки в Женеве не пойдут и что вообще итог встречи находится под большим вопросом.

В эти дни я заключил пари с Комплектовым. Он, повторяя слова Громыко и Корниенко, утверждал, что в Женеве «с первого раза» мы с Шульцем ни о чем не договоримся. Я сказал ему, что сейчас министр вообще может в Женеву и не ездить, так как переговоров не потребуется. Пусть они с Корниенко просто пошлют в Вашингтон по телеграфу свой второй «компромиссный» вариант заявления и через пару часов наверняка получат американское согласие на него с минимальными поправками. Все, что в этом проекте содержится, является сплошным заимствованием у Рейгана. О взаимосвязи космоса и ядерных вооружений он согласился написать еще в первом ноябрьском сообщении о предстоящей встрече министров. И о необходимости вести переговоры по космосу, СНВ и средствам средней дальности параллельно, а потом ничего не вводить в силу, пока не войдут в силу все три договоренности — то же Рейган сказал публично. Теперь мы делаем вид, что эго наше крупное изобретение, забыв, что еще в октябре на праздновании 35-летия ГДР в беседе с Хонеккером Громыко обругал эту идею, сказав, что считает ее способом «запереть» движение на всех трех направлениях.