Должен сказать, что здесь я буквально физически ощутил, что Балканы вполне заслуженно носят название порохового погреба Европы. И понял, что безопасность Европы отнюдь не стала одномерной и вряд ли может быть обеспечена только путем развертывания общеевропейского процесса. Тот, кто хочет иметь стабильную Европу, должен выстраивать систему двойных, тройных и четверных страховок и перестраховок — двусторонних, региональных, общеевропейских — и, главное, не забывать, что родившиеся во глубине веков стойкие очаги конфликтов и противоречий с помощью одного нового мышления и признания верховенства общечеловеческих ценностей вряд ли могут быть поставлены под эффективный контроль, не говоря уже об их полном устранении.

30 июля 1990 года мы подписали заявление о нормализации отношений между СССР и Албанией и вылетели в Москву. Поездка в Албанию закончилась для меня страшной простудой. Сказались жара и купание в удивительно холодной воде Адриатического моря.

При начале переговоров «2+4» было условлено, что встречи министров иностранных дел должны были проходить поочередно в столицах государств-участников. После встречи 17 июля в Париже очередь была за Москвой. Архызские переговоры создали предпосылки для того, чтобы московский тур переговоров, назначенный на 12 сентября, мог стать последним и встречи в Вашингтоне и Лондоне не потребовались бы.

За это активно выступили немцы, которые все определеннее нацеливались завершить процесс воссоединения не к концу года, а в начале октября. Но объединяться, не имея договора об окончательном урегулировании с Германией, им явно не хотелось. Возникла бы единая Германия, но в старой системе международно-правовых координат. Вопрос о четырехсторонних правах и ответственности не был бы решен, как не были бы решены вопросы об иностранных войсках, военно-политическом статусе территории ГДР и т. д. На переговорах «2+4» обстановка могла непредсказуемо измениться. Во всяком случае в Бонне опасались, как бы при таком варианте развития событий дела не затянулись.

Для нас затяжка была бы также связана с определенным риском. Правда, наши соображения при этом были несколько иными. Отсрочить сам акт объединения было практически невозможно. Но кто знал, как поведут себя на переговорах немцы, после того как решат главную для себя задачу воссоединения? Кто знал, в какую сторону после этого повернут на переговорах представители трех держав? Не будет ли размыта архызская договоренность? В каком положении окажутся наши войска, если не определить условия их пребывания, деятельности и финансирования? Как будет выглядеть большой советско-германский договор, если не составить его сейчас, «по свежим следам»? Надо было ковать железо, пока оно еще горячо.

Решающее значение в определении плана дальнейших действий имела встреча нашего министра с Геншером 17 августа. Обе стороны были единого мнения, что процесс объединения идет быстрее, чем это первоначально ожидалось. Это требовало ускорить согласование всех вопросов в духе тех договоренностей, которые были достигнуты на Северном Кавказе. Было условлено закончить 12 сентября в Москве работу над документом «2+4» и подписать его. В предстоящий период предстояло включить в документ об окончательном урегулировании в отношении Германии все, что, как выразился Геншер, «должно было быть в этом документе». Остальные вопросы должны были уйти в двусторонние советско-германские договоренности.

Это требовало быстрых, динамичных действий. Договорились, что я вместе с А. П. Бондаренко в ближайшее время подъеду в Бонн для консультаций с статс-секретарем МИД ФРГ Д. Каструпом, чтобы определиться с текстом «большого» советско-германского договора и досогласовать ряд вопросов документа «шести». Надо было начинать самую плотную работу и по согласованию договора об условиях дальнейшего пребывания и вывода наших войск, а также так называемого переходного соглашения, призванного отрегулировать имущественно-финансовую сторону дела и решить вопрос о строительстве в СССР жилья для выводимых из ГДР советских военнослужащих.

Переговоры по договору о войсках должны были вести с обеих сторон министры иностранных дел вместе с военными, переходным же соглашением, то есть имуществом и деньгами, было поручено заниматься министерству финансов ФРГ и нашему МВЭС. Курировал их тогдашний заместитель председателя Совета Министров СССР С. А. Ситарян. Геншер сообщил также о согласии выработать в дополнение к советско-германскому политическому договору купномасштабный договор об экономическом сотрудничестве. Готовил его министр Экономики ФРГ Хаусман.

Дружественная, открытая атмосфера встречи не означала, однако, что дело обходилось без разногласий и дискуссий, носивших порой весьма жесткий характер. Это диктовалось характером вопросов и воспринималось всеми участниками как вещь естественная.

Немецкая сторона давала понять, что не хотела бы формулировать обязательство о верхнем пределе численности вооруженных сил Германии и об отказе от ядерного, химического и биологического оружия как статью договора об окончательном урегулировании, подписываемого немцами и четырьмя великими державами. При этом приводились известные доводы, что договор не должен носить дискриминирующего Германию характера. Поэтому Г.-Д. Геншер выдвигал идею, что ФРГ вместе или по договоренности с ГДР выступит с заявлением о численности немецких войск на переговорах в Вене, а по отказу от оружия массового уничтожения — в Женеве. Эти заявления могли бы, на его взгляд, быть приложены к документу «2+4», но в текст документа не входить.

Разумеется, такая схема решения вопроса вызывала отрицательное отношение с нашей стороны. Вместо прямых обязательств ФРГ и ГДР, принятых в связи с воссоединением от имени единой Германии и на бессрочной основе, получалась отсылка к односторонним заявлениям немцев, сделанным перед иным кругом участников, в ином политико-юридическом контексте и в привязке к системе обязательств, не имеющей отношения к решению вопросов военно-политического статуса будущей Германии.

Была к тому же бесспорная политическая взаимосвязь между вопросом о верхнем пределе армии Германии, ее отказом от средств массового уничтожения и нашим согласием вывести советские войска с территории восточных земель в обусловленные сроки.

Однако, признавая это, немецкая сторона хитрила и никак не была готова согласиться, чтобы мы поступили в этом вопросе аналогичным с ней образом: сделать, скажем, в Вене одностороннее заявление о том, что собираемся в определенный срок вывести свои войска из Германии, попросить зачесть этот шаг нам как вклад в будущие договоренности о сокращении вооруженных сил в Европе и приобщить затем это заявление, как и немцы, к документу «2+4».

По этому вопросу нам с Каструпом еще предстояло не раз серьезно поспорить. В конце Концов дело, однако, решилось на взаимоприемлемой основе. Позитивную роль при этом сыграла французская дипломатия и лично Р. Дюма, сумевший мягко, но решительно настоять на том, чтобы военно-политические постановления, касающиеся будущей армии и вооружений Германии, были оформлены четко и в достаточно обязующей форме.

Другим сложным для нас вопросом была идея Г,-Д. Геншера приостановить действие четырехсторонних прав и ответственности сразу после подписания договоренности «2+4», не дожидаясь ратификации этого документа. Между подписанием и ратификацией неизбежно должна была возникнуть пауза, продолжительность которой была трудно предсказуема. Геншер не хотел, чтобы в этот период Германия имела лишь ограниченный суверенитет. Возможно, он думал при этом и еще о некоторых моментах, которые, однако, не называл.

Для нас это создавало целый ряд проблем. Можно ли заявлять о приостановке четырехсторонних прав и ответственности, не получив на это формального согласия Верховного Совета? Потсдамское соглашение, правда, нашим парламентом не ратифицировалось, но вопрос этот оставался по меньшей мере юридически не до конца ясным. Геншер говорил, что приостановка своих прав могла бы быть взята Советским Союзом и назад в крайнем случае. Но и это было отнюдь не бесспорным, так как приостановка была бы следствием коллективной договоренности всех четырех держав, выйти из которой было бы практически невозможно без нового согласия всех ее участников. Во всяком случае нам не удавалось это сделать с четырехсторонними соглашениями и решениями на протяжении всех долгих лет «холодной войны», сколько ни старался Сталин, а затем Хрущев. И, наконец, главное: в случае приостановки четырехсторонних прав и ответственности исчезала юридическая основа дальнейшего пребывания Западной группы войск в Германии, а нового договора с немцами о наших войсках еще не было даже в проекте.