Началось голосование. Его результаты были от. личные. Верховный Совет СССР ратифицировал договор «2+4», советско-германский «большой» договор, новое советско-германское экономическое соглашение. По договору «2+4» было 19 голосов против, по «большому» договору — 6, а по экономическому соглашению — всего три. Правда, по каждому из документов было по 30–40 воздержавшихся. Но даже с учетом этого показателя группа противников договоров в Верховном Совете СССР сколько-нибудь значительной поддержки не получила.

Я тут же позвонил по телефону Д. Каструпу и сообщил ему результаты голосования. Он поздравил и сказал, что немедленно доложит Геншеру. На следующий день поступили поздравительные телеграммы от канцлера и министра иностранных дел. Чувствовалось, что в Бонне вздохнули с облегчением.

В этот вечер я, правда, не имел возможности прочувствовать в полной мере значение этого события. Было много звонков с поздравлениями, но я спешил на аэродром, так как с визитом к нам прибывал новый английский премьер-министр Мейджор. К тому же Верховный Совет СССР не проголосовал еще по договору о наших войсках и переходному соглашению. Дебаты по ним должны были быть продолжены.

15 марта наш посол в Бонне В. П. Терехов сдал нашу ратификационную грамоту к договору «2+4» на хранение правительству ФРГ. Договор об окончательном урегулировании в отношении Германии вступил в силу. В Бонне был праздник. Это событие совпадало с мероприятиями по поводу 40-летнего юбилея МИД ФРГ.

Заодно оно несколько амортизировало вывоз 13 марта из нашего военного госпиталя в Беелитце для продолжения лечения в СССР Э. Хонеккера, на арест которого имелся ордер берлинских властей. Задним числом правительство ФРГ заявило нам против этой акции протест, но он носил больше формальный характер. В действительности они знали о предстоящем вывозе Хонеккера. Судить Э. Хонеккера, который провел 12 лет в фашистских лагерях и в последнее десятилетие активно сотрудничал с различными правительствами в Бонне, в политических кругах Германии на самом деле мало кто хотел. В наш военный госпиталь Э. Хонеккер был взят по настоятельной просьбе тогдашнего нового правительства ГДР.

Наше положение было тоже непростое. Некоторые советские газеты в то время писали, что, мол, тогда нам надо вывозить и из Болгарии Т, Живкова. Но параллель была неправильной. Т. Живков находился в руках болгарских властей. Э. Хонеккер же был в нашем госпитале, и без нашего согласия немецкие власти получить его не могли. Да и не очень на этом настаивали. Во всяком случае в ряде немецких газет появился в связи со сдачей советской ратификационной грамоты к договору «2+4» 15 марта такой тезис: «Германия обрела полный суверенитет лишь 15 марта, а советские военные, отправившие Э. Хонеккера в Москву на своем самолете 13 марта, действовали в соответствии с сохранявшимися еще у СССР четырехсторонними правами в отношении Германии». Для немца юридический аргумент всегда имеет почти неотразимую силу, особенно если он выдвигается самими немцами. Во всяком случае вопрос об Э. Хонеккере в тот момент быстро заглох.

Продолжение обсуждения германских договоров в Верховном Совете СССР состоялось 2 апреля и длилось около четырех часов. Рассматривались договоры, связанные с нашими войсками в Германии. Повторного доклада от МИД СССР не требовалось, и в целом я чувствовал себя достаточно уверенно. Если бы депутаты попробовали «завалить» эти договоры, то последствия их действий были бы ясны последнему чудаку. Прежде всего немцы не были бы обязаны платить те 12 млрд марок в пользу наших войск, о которых была достигнута договоренность осенью 1990 года. Большие трудности возникли бы для нормальной деятельности в Германии и нашей Западной группы войск, которая оказалась бы в бездоговорном положении. Начальник Генштаба М. А. Моисеев прямо говорил, что отсрочка ратификации этих договоров в условиях, когда принято решение одобрить все основные политические урегулирования в связи с объединением Германии, представляется ему неразумной, любые затяжки не соответствуют интересам Советской Армии. Он был совершенно прав.

Тем не менее я опять отстоял на трибуне больше часа, отвечая порой на злые вопросы, зачастую не имеющие к обсуждаемым договорам никакого отношения. В конце, этой дискуссии слово взял депутат Соколов из Белоруссии, который бросил мне обвинение, что я отстаиваю в парламенте не советские, а немецкие интересы.

От меня ждали ответа. Наверное, кто-то надеялся, что после этого начнется свалка. На заседаниях комитетов я бывал, достаточно резок. К тому же обвинение было самое обидное, которое можно было публично бросить. Человек не понимал, что в отличие от него, попавшего, наверное, в юношеские годы на фронт и с тех пор не имевшего с Германией никаких дел, мои коллеги и я отдали практически все лучшие годы жизни борьбе за укрепление ГДР, ее международное признание, заключение четырехстороннего соглашения по Западному Берлину и Московского договора. В наших семьях тоже было достаточно погибших и пропавших без вести. А такие наши работники, как А. П. Бондаренко, подготовивший своими руками договор «2+4», были сами участниками войны. Наверное, мы намного острее ощущали драматизм происходящих перемен, чем многие люди, в этих делах в общем-то случайные. Наверное, мы старались извлечь для нашей страны максимум возможного из того, что еще можно было сделать.

Но начать эти объяснения значило бы поддаться на провокацию. В тот момент я подумал, что важен не мой ответ Соколову, а результат голосования. Поэтому сказал с трибуны, что на это заявление народного депутата отвечать не буду. Из президиума призвали депутатов Вести себя корректно».

Затем последовали выступления депутатов. Многие из них опять говорили, что договоры плохи, но деваться некуда и надо их ратифицировать. В заключение говорил В. Алкснис. Он предупредил депутатов, что день 2 апреля войдет в нашу историю как траурный день, так как сегодня мы проиграли вторую мировую войну. С ним многие не согласились. Не за раскол же Германии мы воевали. А я в этот момент думал, что не знает депутат Алкснис, как после падения стены в Берлине и задолго до выработки и ратификации договоров с Германией ко мне пришла в Бонне одна из лидеров фракции «зеленых:» в бундестаге Антье Фольмер и сказала: «Я думала нею жизнь, что мы, немцы, проиграли вторую мировую войну. Оказывается теперь, что мы ее выиграли».

Я написал об этом в телеграмме в Москву. Эта телеграмма не принесла мне тогда, мягко говоря, плюсов. Это было в самом начале процесса объединения. Тогда теоретически еще можно было что-то пытаться остановить. Но полтора года спустя то, что провозглашал Алкснис, было просто несерьезно политически. Жизнь шла гигантскими шагами вперед, а человеческое сознание не поспевало за этим движением. Не поспевало оно и у некоторых наших парламентариев.

Затем прошло голосование. Против договоров голосовало меньше двух десятков человек. Эпопея с ратификацией германских урегулирований была закончена.

В марте 1991 года в Москве было много иностранных гостей. 17–18 марта приезжал Г.-Д. Геншер. Беседы с ним становились все более доверительными и конструктивными. Немецкий министр, разумеется, говорил не только о кризисе в Персидском заливе и о трех бригадах береговой обороны, которым наш Генштаб хотел переподчинить часть сокращаемых по парижскому договору танков и других вооружений и тем самым вывести их из-под ограничений, так как по венским договоренностям военно-морские силы сокращению не подлежат. Позиция ФРГ тут была идентична американской, и с самого начала не вызывало сомнений, что этот вопрос в конце концов нам придется регулировать с США. Как, впрочем, и вопрос о тех вооружениях, которые в 1990 году были выведены из Европы и заскладированы в азиатских районах страны..

Больший интерес в беседах с немцами для нас. представляло их видение развития обстановки в Восточной Европе, перспективы нашего сотрудничества с ЕС. Предстояло заключение крупных политических договоров Германии с Польшей и Чехо-Словакией. ЕС тоже планировал «нарастить» свои связи с восточноевропейскими государствами. Однако нас при этом все. время заверяли, что НАТО на этот регион свою лапу накладывать не собирается.