Заключительная беседа была с президентом Словении М. Кучаном. Участвовал министр иностранных дел Рупел. Президент выслушал изложение нашей позиции, доводы в пользу договоренности между республиками, мирного решения конфликта на базе сохранения государственного единства Югославии. Было видно, что он настроен более гибко, чем Петерле. Он понимал, что уход Словении будет побуждать к выходу из состава СФРЮ и Хорватию. Это война. Однако Кучан тоже повторял, что в состав СФРЮ Словения не вернется. Скорее всего, складывалось у меня впечатление, в словенском руководстве не только не боятся, но и даже хотят обострения конфликта. Сейчас все внимание сосредоточено на Словении. Если же начнется хорватско-сербский конфликт, это внимание сместится, и Словения «отчалит» от СФРЮ без лишнего шума. Ей это сделать легче, чем другим, учитывая, что Словения в отличие от других республик, мононациональна, имеет четкие этнические границы. «Война? — возразил на мои доводы Петерле. — Ну и что? Кровь уже льется». Разница в позициях хорватов и словенцев в тот момент, пожалуй, в основном состояла в том, что, если хорваты хотели действовать только вместе с Любляной, Любляна вполне представляла себе возможность решать свои проблемы в одиночку.

По окончании встречи с Кучаном мы вышли в город. Повсюду сновали вооруженные гвардейцы. Хозяева предложили нам подняться на смотровую площадку высотного здания люблянского банка. Оттуда открывался прекрасный вид на город, лицо которого было уже искажено начинавшейся гражданской войной.

Во второй половине дня по той же живописной дороге вернулись в Загреб, где нас ждал самолет. Вечером были в Белграде. Еще раз встретились с Б. Лончаром, рассказали ему о впечатлениях от бесед с хорватским и словенским руководством. Затем последовало приглашение зайти к министру обороны генералу Кадиевичу.

Беседа с ним была довольно продолжительной. Вел ее Кадиевич в строгом тоне, как бы экзаменуя, понимаю ли я, что и кто в действительности стоит за этим кризисом. Он, как, впрочем, и многие другие югославские политики, усматривал за югославскими событиями руку объединившейся недавно Германии, которая добивается теперь расширения сферы своего влияния на Адриатике и действует через Австрию и Венгрию.

Мне эти доводы казались в тот момент не очень убедительными. Зачем немцам ради проникновения в Югославию было устраивать кризис, связанный с угрозой гражданской войны? Ведь Югославия сама настойчиво просилась в ЕС, готова была открыть для ЕС свои рынки, принять участие не только в экономической, но и в государственно-политической интеграции стран — членов ЕС. В этом случае Германия получила бы максимальный доступ к югославскому рынку. Зачем же Германии захватывать какие-то порты, делить Югославию на части? Все это как-то попахивало нафталином прошлых представлений.

Я дал понять это Кадневичу в беседе. Кажется, он на меня рассердился: «Вы действительно так думаете? Посмотрим, кто будет прав. Наступит день, и немцы постучатся и в вашу дверь. Не верьте им!»

Жесткая экономическая и финансовая привязка Югославии к ЕС ощущалась с первых дней кризиса. В поисках выхода из создавшегося положения югославская внешняя политика делала ставку прежде всего на помощь стран ЕС. Иного варианта в Белграде просто не видели. Конечно, Югославия нуждалась и в более широкой международной поддержке, искала рычаги воздействия на ЕС. Советский Союз в этом уравнении был немаловажной величиной. Но, говоря о решительности противостоять вмешательству извне, защищать свой нейтралитет, Югославия в то же время хотела иметь у себя наблюдателей за прекращением огня из стран ЕС, а не от СБСЕ, пользовалась политическим посредничеством «тройки» ЕС, а не какой-либо иной международной организации.

Это должно было трезво учитываться при определении нашей позиции. При всех обстоятельствах наш долг состоял, однако, в том, чтобы действовать как последовательные друзья Югославии и ее народов, проявляя равно доброжелательное отношение к каждому из них. Настаивая на поисках решения проблемы на базе единства Югославии и силами ее народов, мы тем самым добивались решения вопроса на путях политической договоренности, а не войны и вмешательства извне.

Вместе с тем было ясно, что надо не только твердить о поддержке территориальной целостности Югославии. Обстоятельства могли сложиться по-всякому, и надо было быть готовыми к их различным поворотам, продолжая поддерживать позицию югославского правительства и сохраняя контакт со всеми силами, которые определяли дальнейшее развитие обстановки в стране. При этом оставалось очевидным, что в долгосрочном плане — с точки зрения утверждения наших позиций на Балканах — ставка должна делаться все же на наиболее близкую нам Сербию. В МИД СССР был подготовлен соответствующий анализ ситуации и возможных вариантов ее развития. Он в основном оказался правильным.

Югославский кризис продолжал тлеть. Шли бесконечные переговоры между представителями союзных республик, заседания президиума СФРЮ, принимавшие решения о неприменении силы, отводе в казармы ЮНА и республиканских формирований. Они не выполнялись, спорадически обстановка обострялась. От миссий ЕС особого толку не было.

1—2 августа в Москву прилетел председатель Союзного исполнительного веча А. Маркович. Переговоры с ним шли довольно спокойно. Маркович просил нас особо не волноваться, уверял, что они сами справятся с обстановкой. От Советского Союза СФРЮ требуется политическая поддержка в форме заявлений, визитов официальных лиц. Очень важно, чтобы Советский Союз своевременно оплачивал югославский импорт, так как раздираемой внутренними неурядицами СФРЮ очень трудно еще и кредитовать советское хозяйство.

Обстановка, правда, резко переменилась к моменту отлета А. Марковича в 17 часов 2 августа. Нашему министру позвонил Ван ден Брук, председательствовавший в «тройке» ЕС, сказал, что ситуация в Югославии не нормализуется, и упомянул, что, возможно, дело дойдет до ввода «голубых касок». Голландский министр собирался вылететь в Белград, так что было ясно, о чем пойдет у него разговор с югославами. Маркович был явно расстроен этим известием.

Прилетев в Белград, Ван ден Брук объявил 3 августа о провале миссии «тройки», возложив вину за невозможность договориться на Сербию, представители которой якобы не пожелали явиться на переговоры с «тройкой». Сербы отрицали злой умысел, утверждая, что их ввел в заблуждение хорват С. Месич, который якобы условился с сербским президентом, что сербы придут на переговоры попозже, а голландцам вместо этого сообщил, что сербы вообще приходить не хотят. После этого в ЕС громко заговорили о необходимости признать Хорватию и Словению, создать силы СБСЕ, или силы ЕС, или силы Западноевропейского союза, передать вопрос в Совет Безопасности ООН, созвать международную конференцию по Югославии и т. д.

Правда, особого единства в подходах стран — членов ЕС не чувствовалось. Шумели в основном немцы при поддержке французов. Англичане вели себя сдержанно. В тот момент у нас были телефонные разговоры с Д. Каструпом. Он был настроен довольно непримиримо, но на один аргумент реагировал с пониманием. Иностранные силы по поддержанию мира, говорил я, нельзя вводить вопреки воле югославских сторон. Если они встанут на официальной границе между Хорватией и Сербией, разрежут районы компактного расселения сербов, в них будут стрелять спереди и сзади — и сербы хорватские, и сербы сербские. Если же они встанут по этнической границе, это будет означать изменение границ Хорватии и вызовет конфликт с хорватами. Любое югославское урегулирование поэтому должно начинаться с политической договоренности, «голубые каски» сами по себе ничего не решат.

Югославская обстановка вызывала и серьезную тревогу у нашего руководства. К тому времени М. С. Горбачев был на отдыхе в Форосе. Оттуда поступило указание подготовить энергичное заявление от имени Советского правительства. Оно было опубликовано 6 августа. Одновременно мы вступили в контакт с сербским руководством. От его готовности продемонстрировать гибкость и конструктивность в тот момент зависело многое. Милошевич предпринял в этом направлении ряд полезных шагов.