Но матери в этот момент пришлось уйти с географического факультета и начать изучать почвоведение. На другом факультете был «блат» в лице отца ее школьного товарища. У меня всю жизнь было ощущение, что свою «вынужденную» специальность мать не очень любила. Однако она была из тех людей, которые достаточно одарены, чтобы хорошо заниматься многими направлениями науки. Во всяком случае у нее был дар к занятиям философией, историей. Она часто выступала на всякого рода семинарах и конференциях, причем ей доставляло удовольствие проявлять эрудицию, превосходящую возможности того или иного идеолога с партийным билетом. В партии она никогда не была и поступать туда не хотела, считая, что в ВКП(б) слишком много карьеристов и людей нечестных.
Но в Сталина мать моя верила, особенно после победы над Германией. С ужасом вспоминая о репрессиях 1936–1937 годов, она считала, что и Берия все же правит либерально, что, в общем, жизнь в нашей стране постепенно налаживается, репрессий становится меньше, народ живет лучше и мы все увереннее удаляемся от страшных послереволюционных лет. Приход Хрущева еще более укрепил ее в этом мнении. Над Брежневым она, правда, уже начала смеяться.
Отец мой, Александр Иванович, во многом был полной противоположностью матери. Он был старше и в житейском плане опытнее ее. Московский университет он закончил по факультету биологии в самую революцию, коротко был на фронте, работал санитаром в военных госпиталях, позже учился в Тимирязевской академии, работал в тресте озеленения Москвы, а в голодные времена не гнушался и тем, что зарабатывал на жизнь бригадиром колонны московских ассенизаторов. Был он высоким, статным, красивым мужчиной и обладал недюжинной физической силой даже в глубокой старости. Умер в возрасте 93 лет, сохраняя светлую голову и полную самостоятельность во всех своих делах. Боялся он одного — немощи в старости, так как не хотел быть никогда кому-либо в тягость. Это его желание сбылось.
Родом отец из Бобруйска. Его дед, а мой прадед поляк Антоний служил в армии. За участие в восстании 1864 года был сослан на строительство бобруйской крепости, где и катал как каторжанин сколько-то лет свою тачку. Кем был Антоний в армии, не знаю. Отец говорил, что унтер-офицером. Его старшая сестра Анна при этом загадочно улыбалась и шептала, чтобы я не верил. Просто в наши времена лучше было иметь «простых» предков. В 1990 году Л. В. Шебаршин, возглавлявший тогда нашу внешнюю разведку, прислал мне копию главы из мемуаров А. И. Дельвига 1820–1870 годов, где говорилось о дивизионном генерале Квицинском — участнике Крымской войны. Но, как я с течением времени смог убедиться, фамилия Квицинский не столь уж редкая для Советского Союза, а в Польше она даже весьма распространена. Поэтому мне, видно, никогда не узнать, кто же в действительности был мой прадед — дворянин или унтер-офицер. Доподлинно известно лишь то, что после отбытия наказания ему некуда было возвращаться. Он остался в Бобруйске, женившись на моей прабабке. Она имела пристрастие к спиртному, зато у нее был конь. И Антоний занялся извозом.
Его сын Иван работал на железной дороге. Жена г он был на белоруске Анастасии Федорович. Дед твердо решил быть россиянином. В семье уже не говорили по-польски. Детей отправили в местную гимназию, где они варились, поскольку дело было в Бобруйске, преимущественно в еврейской среде. Отец мой понимал идиш, правда, говорил, по-моему, плохо, но всю жизнь у него было много друзей-евреев. Один из моих старших дядьев, которого звали Виктор, в 1905 году выступал агитатором на бобруйских предприятиях, состоял в каких-то кружках. В результате его выгнали из гимназии, но не арестовали. К отцу пришел полицмейстер и сказал, что завтра придет забирать Витьку. Пусть удирает. Он и удрал, участвовал потом в революции 1917 года и вскоре умер.
Рассказывая мне об этом, отец с хитрецой спрашивал, а поступил бы так, как царский полицмейстер, какой-либо офицер НКВД. Он был твердо убежден, что так называемый кровавый царский режим, который он видел во вполне сознательном возрасте, был весьма либеральным и во всяком случае по жестокости не шел ни в какое сравнение с советским. Особенно его раздражали безвкусные кампании по поводу различных ленинских юбилеев, умильные статьи о доброте вождя. Он всю жизнь говорил, что Ленин был весьма суровым человеком, что первые годы революции были периодом произвола, насилия и грабежей, что сам октябрьский переворот был, скорее, случайным захватом власти небольшой и мало влиятельной партией большевиков. В заслугу партии он, однако, ставил умение удержать взятую власть, восстановить развалившуюся тогда страну, а затем и победить в Великой Отечественной войне.
Отец был в семье человек добрый, ровный, внимательный. Он много и охотно занимался со мной, включая мои самые рискованные пиротехнические затеи. Поступал он так потому, что считал свое участие и совет гарантией моей безопасности, а заодно и самым естественным способом учить меня всяким простым, но необходимым жизненным премудростям: как портянку намотать, чтобы ноги не стереть, как по тайге целый день ходить и быстро снять усталость, как дрова пилить и колоть, как заплатку поставить или пуговку быстро пришить. Я его очень любил.
Но вне семьи он был человек весьма самостоятельных и часто неудобных взглядов. Не терпел несправедливости. Вечно спорил с начальством. Упорно работал над своей идеей выращивания леса за 30–40 лет вместо 80. Вел борьбу не на жизнь, а на смерть со своими научными противниками, которые в выборе средств не стеснялись. Самый тяжелый удар они ему нанесли, когда подослали людей на его опытные площадки, где он по своей методике растил много лет деревья, и вырубили их.
Повторить свой опыт, а следовательно, и доказать свою правоту отец уже не мог: оставшихся лет жизни не хватило бы. Докторскую диссертацию не защитил, не добрав при голосовании 3 или 5 голосов. Но до конца своих лет переписывался с друзьями-лесниками, которые одобряли его методику рубок, был убежден в своей правоте. Он любил наш лес, тяжело переживал его варварское использование, не восполнявшееся естественным возобновлением. Но усилия его и ему подобных оставались без результата. Он часто говорил по этому поводу: «У нас слишком много леса, и пока это будет так, его не будут беречь и не будут уважать профессию лесовода. Мы спохватимся, когда будет поздно».
В тайге и на берегах Енисея я провел в те годы немало времени. Каждое лето родители уезжали со студентами на так называемую полевую практику. Меня брали с собой. В годы войны и первые послевоенные годы базой для такой практики служили знаменитые красноярские «Столбы» и небольшой поселок Лалетино на правом берегу Енисея. Затем институт организовал себе более обширную базу вверх по левому берегу Енисея у скалы Караульная. Сначала я ходил вместе со студентами и родителями по тайге и смотрел, как закладываются почвенные разрезы, идет геодезическая съемка и таксация леса. Когда подрос, то оставался на базе с заданием готовить обед, а в оставшееся время мог купаться, ловить рыбу, ходить по лесу с ружьем.
Больше всего я любил заниматься рыбалкой. К этому занятию меня с самых малых лет пристрастил мой дед Иван Иванович, посвящавший рыбной ловле, вязанию сетей, плетению лесок, производству норотов, переметов и прочих снастей каждую свою свободную минуту. Так у меня и осталось два хобби: рыбалка и в меньшей степени охота. Потом к этому добавилось изучение иностранных языков.
За время жизни в Красноярске я сменил три школы. Сначала это была начальная — четырехклассная школа им. Сурикова, затем до седьмого класса ходил в неполную среднюю школу № 2, а восьмой и девятый классы окончил в знаменитой по тем временам средней школе № 10. Славилась она своими преподавателями, прежде всего неистовым химиком А. Богуславским, и железной дисциплиной, которую поддерживал директор по фамилии Конев. Порядки были похожи на военные. День начинался с общего построения под командой военрука, рапорта директору, его кратких указаний по работе на день, разноса перед строем провинившихся. Затем строем все расходились по классам. Школы тогда были мужские и женские, и, чтобы руководить мужской школой, была нужна крепкая рука.