Люди это были думающие и образованные, стоявшие в своем понимании религии и Бога намного выше своей паствы и нередко страдавшие от того, что им приходится приспосабливаться в основном к примитивным, с глубокой теологической точки зрения запросам большинства верующих. В самом деле, понятие Бога по самой своей сути не может быть сведено к какому-то конкретному образу и вообще ограничено той или иной категорией понятий человеческой логики, ибо Бог прежде всего вездесущ и бесконечен. И вера вовсе не состоит в соблюдении системы церковных обрядов и правил, так как за этим соблюдением очень часто никакой истинной веры нет. Но от священника, объясняли мне мои церковные друзья, как правило, ждут именно конкретного «понятийного» объяснения сути Бога, как чего-то человекоподобного, любящего или карающего в соответствии с законами человеческой логики и нормами добра и зла. От него ждут и требуют в первую очередь исполнения церковных обрядов, придавая этому некое сущностное значение взамен проникновения в глубину самих себя и познания истины. Священник должен подстраиваться под своего «клиента», иначе ему невозможно работать, иметь живой контакт с людьми, а значит, и выполнять свою миссию. Эта внутренняя раздвоенность одних заставляла мучиться, других делала прагматиками и циниками. Знавал я и тех, и других.
Начало наших контактов с церковниками Западного Берлина произошло по их инициативе. В Германии тогда, да и сейчас, действовала «Акцион Зюнецайхен», го есть акция «Знак искупления». Смысл этого движения состоял в том, чтобы продвигать вперед идею примирения между немцами и народами, пострадавшими от гитлеровской агрессии. Для этого собирали пожертвования и создавали группы молодых добровольцев, которые должны были ехать в пострадавшие страны и своим трудом создавать там «знаки» признания немцами своей вины и готовности искупить ее. Это могли быть церкви, дома для престарелых, молодежные клубы, любые другие объекты, служащие социально-бытовым целям. Готовы были эти добровольцы и просто работать в трудовых лагерях, сельских коммунах и т. д.
Движение это в Западном Берлине возглавлял фон Хаммерштайн, сын известного немецкого фельдмаршала, сотрудничавшего в 20-е годы с Тухачевским. «Акцион Зюнецайхен» активно работала в Израиле, а также в некоторых западноевропейских странах. В Советский Союз она «прорваться» никак не могла. Даже трудно объяснить почему. Но не пускали, подозревая какой-то подвох. Зачем это нам отдавать дело примирения с немцами в руки церкви? Нужны нам эти их два-три клуба или больницы. Они у нас 27 миллионов убили, а хотят мелочами откупиться. Нет, пусть лучше чувствуют себя виноватыми. Был, разумеется, и довод о том, что все это затеи разведслужб противника. Американский «Корпус мира» мы с его вредоносной сущностью разоблачили, так они теперь через немецкую церковь к нам пытаются влезть. В пользу этого довода говорило и то обстоятельство, что «Акцион Зюнецайхен» была в хороших отношениях с американскими квакерами.
Однако эту стену предубеждений удалось постепенно расшатать и продырявить, хоть и не до конца. По приглашению фон Хаммерштайна, ведавшего работой евангелической церкви среди молодежи, Западный Берлин посетило несколько наших делегаций и туристических групп. Постепенно ледок начал ломаться. ЦК ВЛКСМ почувствовал вкус к этим контактам и начал приглашать в интернациональные молодежные трудовые лагеря представителей «Акцион Зюнецайхен».
Через эту организацию мы вышли на ведомство евангелической церкви, занимавшееся работой в промышленности и профсоюзах. Руководил им в то время священник Брикерт — человек оборотистый и весьма политический. Он повел дело еще более энергично: вопреки всем запретам сената и руководства западноберлинских профсоюзов начались под церковный крышей профсоюзные контакты, стали устанавливаться связи между производственными советами предприятий. Смелость Брикерта объяснялась просто: главой его ведомства был священник Пельхау, работавший во время войны духовником берлинской тюрьмы Моабит. Он провожал на казнь участников заговора 1944 года и, кажется, служил связником между заключенными тюрьмы и внешним миром. Во всяком случае это был человек известный и уважаемый. Даже если в его ведомстве Брикерт и творил кое-что недозволенное, то с Пельхау предпочитали не спорить и не ссориться.
Можно задать себе вопрос: а чем объяснялась такая позиция западноберлинских церковных деятелей? Только ли дело было в том, чтобы нести слово Божье и советским гражданам?
Разумеется, нет. Выступая первопроходцем в налаживании связей с Советским Союзом, церковные организации привлекали к себе внимание всех, кто искал такие возможности. А их было немало, так как среди немцев нарастало стремление прокладывать пути нормализации отношений с народами СССР. Церковь открывала каналы для этого и как бы брала под свою защиту участников подобных контактов, с которыми при иных обстоятельствах могли обойтись достаточно бесцеремонно и печать, и официальные власти.
Но была и еще одна, более крупная цель. Церковь всегда занимается политикой, хотя не любит в этом признаваться. Была политика и здесь. В тот момент Ульбрихт прилагал активнейшие усилия для того, чтобы расколоть единую евангелическую церковь Германии. Ему хотелось иметь в ГДР свою отдельную евангелическую церковь. Он считал это важным шагом в деле утверждения суверенитета ГДР и получения его международного признания. Нажим был силен, и евангелические епископы ГДР начали ему поддаваться. Руководитель евангелической церкви Германий презес Шарф стремился любой ценой сохранить единство церкви. Видимо, он полагал, что в этом деле может быть полезен и советский рычаг.
В один из осенних дней 1964 года мы с другим работником посольства В. Д. Козобродовым получили через американского квакера Пола Кейтса приглашение на ужин к одному из высокопоставленных представителей евангелической церкви. Имя его называть, пожалуй, не стоит, так как я не знаю, где он сейчас и что с ним.
Разговор был недолгий. Нам было сказано, что попытки Ульбрихта расколоть евангелическую церковь Германии желательно остановить. Если это будет сделано, то евангелическая церковь, имеющая большое влияние как в ХДС, так и в СДПГ, была бы готова позаботиться о том, чтобы в политике ФРГ в отношении ГДР произошли «благоприятные перемены». На наше замечание, что «благоприятные перемены» — понятие весьма неопределенное, наш собеседник сказал, что речь может пойти о признании собственной государственности ГДР, правда, в какой форме это произойдет и в какие сроки, он пока сказать не берется.
В такой ситуации лучше надавить на собеседника, поскольку он явно чего-то не договаривает. Но наши попытки получить ответ по поводу возможности, например, отказа от доктрины Хальштейна, в соответствии с которой ФРГ угрожала разрывом дипломатических отношений любому государству, которое рискнуло бы признать ГДР, привели к неожиданному результату. Насчет дипломатических отношений с ГДР наш собеседник ничего обещать не захотел, но заметил, что может «расширить» свое предложение: в соответствии с возможными пожеланиями советской стороны нам может быть передана технологическая документация или даже конкретный образец секретной военной техники НАТО.
На вопрос о том, как это мыслится конкретно, последовал спокойный ответ, что возможностей достаточно. Если речь идет об образце вооружения, то на границе ФРГ и ГДР всегда можно подобрать подходящее для этого место.
Лично я отнесся к этому обращению серьезно. Это был 1964 год, идея признания ГДР еще только начинала «проклевываться» в политической жизни ФРГ, многие в Москве считали тогда, что признаки подвижек в этом направлении не стоит переоценивать — мало ли что там болтают в своем тесном окружении Брандт, Бар и некоторые свободные демократы. Но тут о перспективе признания ГДР заговорила церковь. Из всех организаций этого мира у нее самая древняя и опытная дипломатия, она задолго до политиков начинает чувствовать, куда подует ветер. Во всяком случае нам предлагалась серьезная политическая сделка, свидетельствующая о том, что церковники уже исходят из неизбежности признания ГДР и стремятся в этих условиях заранее оградить свои интересы. Ради этого им не жалко даже и перегнать к нам какой-нибудь современный американский самолет или передать документацию о механизмах подводных пусков баллистических ракет, которые у нас, кажется, тогда еще не очень-то получались. Только вот как к этому отнесется Ульбрихт…