Дав согласие на то, чтобы западноберлинец при обращении за визой представлял сразу два документа, министр не сказал, однако, какой из них будет основанием для выдачи визы. Сразу же вслед за вступлением в силу четырехстороннего соглашения была издана специальная инструкция, в соответствии с которой паспорт ФРГ предписывалось игнорировать. Виза выдавалась на основании западноберлинского удостоверения личности. А какой паспорт еще носил в своем кармане западноберлинец, нас не интересовало.
К числу своих собственных заслуг при заключении четырехстороннего соглашения я отношу договоренность об открытии советского генерального консульства в Западном Берлине. Этот вопрос мы поставили без особой надежды на его положительное решение. И ФРГ, и союзники упорно сопротивлялись, и я имел указание снять это требование, но это указание не выполнял, несмотря на заявления «самого» Киссинджера, что открытие нашего генконсульства нереально. Это упорство принесло свои плоды. Генконсульство было-таки учреждено и работало почти двадцать лет.
В последней декаде августа работа над четырехсторонним соглашением была закончена. А. А. Громыко улетел в Москву и отправил текст соглашения на утверждение в Политбюро. П. А. Абрасимов чувствовал себя героем дня и готовился к повышению по службе. Говорили, что он должен быть назначен послом то ли в Лондон, то ли в Париж. Оставалась «техническая» часть работы — сверка текстов соглашений на русском, английском и французском языках. Но вскоре выяснилось, что речь идет отнюдь не о технических вопросах.
Исключительно важная для нас формулировка, что западные сектора Берлина не являются составной частью ФРГ и не управляются ею, была выработана в Бонне Фалиным, Рашем и Баром. Она писалась по-английски, то есть на языке, который В. М. Фалин почти не знал. В качестве добровольного помощника в переводе и толкователя английского текста выступал Бар. В результате было записано, что западные сектора Берлина «continue not to be a constituent part of the FRG and not to be governed by it». Фалин передал этот текст в Москву снабдив его таким переводом: «Западные сектора Берлина не являются составной частью ФРГ и не могут управляться ею», — хотя надо было написать: «По-прежнему не являются составной частью ФРГ и не управляются ею».
Когда дело дошло до сверки текстов, представители трех держав с полным основанием сказали, что русский текст формулировки не соответствует английскому. Поскольку текст соглашения писался по-английски, они стали требовать изменить русскую формулировку. Но Громыко, видимо, не давший себе труда вчитаться в английскую формулу, уже доложил в Политбюро, что три державы согласились с тем, что Западный Берлин «не может» управляться ФРГ, утвердил там эту формулу, оставив за собой право вносить в текст соглашения лишь редакционные поправки.
Спорить с ним по этому вопросу было очень трудно. Он говорил, что всю жизнь занимался английским языком, что его никто не обманет, что русский текст вполне эквивалентен английскому. Для вящей убедительности он призвал своего любимого переводчика В. Суходрева и строго вопрошал его, правильно ли он понимает, что тут подразумевается долженствование, а не простая констатация того, что останется неизменным прежнее положение в вопросах отношений между Западным Берлином и ФРГ. Суходрев подтверждал: могут быть, конечно, и другие варианты перевода, но перевод министра вполне правомерен и даже очень хорош.
Так проходил день за днем, а дело не сдвигалось с места. Я старался объяснить Абрасимову, что «дури-ком» мы тут не проскочим и надо искать выход, то есть менять русскую формулировку, но так, чтобы она сохраняла достаточно приличный в глазах нашего начальства вид. В один из таких дней Абрасимов решился позвонить Громыко, которому он сообщил, что какие-то «видные филологи» из Гумбольдтского университета тоже считают, что русский текст не совсем адекватен английскому и что нам лучше проявить гибкость. В конце этой эпопеи мне удалось согласовать с союзниками такой русский текст: «Западные сектора Берлина по-прежнему не являются составной частью ФРГ и не будут управляться ею и впредь». Однако мне пришлось в этой связи не один раз выслушать по «ВЧ» очередную порцию «комплиментов» от министра.
Казалось, после этого работа над соглашением была закончена. Но не тут-то было. В последний момент союзники предложили выработать согласованный немецкий перевод соглашения. Смысл этой затеи был ясен, и я тут же отклонил это предложение, сославшись на согласованное положение соглашения, — аутентичными текстами могут быть только русский, английский и французский. Однако союзники не отступали. Они говорили, что большую часть положений соглашения придется выполнять немцам. Чтобы избежать споров между ними по трактовке тех или иных моментов соглашения, нужен официальный немецкий перевод. В конце концов мы согласились, чтобы западные и восточные немцы начали переговоры друг с другом и согласовали совместный текст перевода. Как и следовало ожидать, эти переговоры вскоре зашли в тупик. Союзники стали требовать новых встреч четырех для разрешения возникших между немцами споров. Мне было строго запрещено участвовать в этих согласованиях, однако я пару раз этот запрет нарушал, стремясь помочь продвижению вперед. Вскоре, однако, дело зашло в полный тупик. Спор шел опять-таки не о лингвистике. Вновь выяснилось, что боннские партнеры Фалина играли краплеными картами.
Добившись нашего согласия на формулировку о том, что западные сектора Берлина не являются «constituent part of the ФРГ», что по-английски и по-французски означает, что они не являются «составной частью» ФРГ, западные немцы создали для себя возможность при переводе использовать не эквивалентный по своему значению, но созвучный английскому тексту термин «konstitutiver Teil». В таком их переводе получалось, что Западный Берлин не был лишь «изначальной» составной частью ФРГ, но вообще-то частью ФРГ являлся. Вторая их «находка» — перевод положения: «связи» западных секторов Берлина будут поддерживаться и развиваться. Английское слово «ties» они требовали перевести как «Bindungen», то есть «узы», особые отношения, «семейная связь», хотя этого значения русский текст не имел, да и английский не обязательно должен был пониматься таким образом. Руководство ГДР наотрез отказалось принимать такой вариант перевода.
Западные немцы решили сыграть ва-банк. Уже была назначена дата подписания четырехстороннего соглашения, но дня за два до этого мне ночью в 4 часа позвонил Дин и сообщил, что подписание в назначенное время не состоится, если не будет согласован немецкий текст. «Теперь я пошел спать, — добавил он, — а вы начинайте трудиться с вашим послом».
Я, разумеется, ничего делать не стал, но и спать не мог. Своих западных коллег я заранее предупредил, что добром это не кончится. Наши партнеры занимались откровенным шантажом. Мы, однако, знали, что французы резко возражали против подобных методов действий и открыто заявили западным немцам и поддерживавшим их американцам, что дальше в этих маневрах участвовать не будут. Поскольку начиналась игра без правил, на незаконные приемы приходилось отвечать тем же. На следующий день глава делегации ГДР К. Зайдель сообщил западным немцам, что он согласен с их вариантом перевода.
3 сентября 1971 года четырехстороннее соглашение, наконец, было подписано послами Абрасимовым, Рашем, Джеклингом и Сованьяргом.
На следующий день в газете «Нойес Дойчланд» появился текст четырехстороннего соглашения, где спорные места были приведены как на немецком (Bestandteil), так и на русском, английском и французском языках. На вопрос западных немцев из МИД ГДР им ответили, что К. Зайдель не имел полномочий на окончательное согласование текста перевода. «Ну и правильно сделали, — заметил в этой связи мой французский коллега Р. Лустиг. — Не хватало еще из-за каких-то немецких слов не подписывать такого соглашения. Все равно немецкий текст юридической силы не имел бы».
На следующий год в мае был подписан министрами иностранных дел четырех держав Заключительный протокол, вводивший в силу четырехстороннее соглашение. В тяжелых муках бундестаг ратифицировал затем Московский договор.