Необходимость платить по долгам толкала ГДР к расширению любыми способами своего экспорта. Она занималась перепродажей нашей нефти, дефицитного сырья, цветных металлов. Широким потоком на рынок ФРГ уходили лучшие товары ширпотреба, причем продавались они за бесценок. Крупнейшие универмаги ФРГ, Австрии, Швейцарии, Голландии были завалены текстилем, конфекцией, бельем, фарфором, часами из ГДР. Помню, как однажды в Лозанне, находясь в одном из больших магазинов, я слышал настойчивый голос продавщицы: «Мсье, покупайте эти часы. Не смотрите, что они свалены в корзину и так дешевы. Это прекрасный товар, просто он привезен из ГДР. Мы всегда продаем восточногерманские вещи дешево».

Да, восточногерманские вещи продавались только задешево. В этом, конечно, была политика. Как была политика и в том, что ни одна из поставленных в ГДР западногерманских систем оборудования никогда не обеспечивала законченного цикла производства. Зависимость от поставок из ФРГ, как правило, сохранялась. Ну а если говорить об универмагах Западной Европы, забитых товарами из ГДР, то нельзя не поражаться цинизму, с которым потом вся промышленность ГДР, входившей в первую десятку индустриальных государств мира, была объявлена полностью неконкурентоспособной и была либо закрыта, либо приватизирована за бесценок. И здесь тоже была своя политика. Конечно, выгоднее нарастить на 5—10 процентов производство на уже имеющихся мощностях в ФРГ и сбыть товар в восточных землях. Конечно, проще таким же путем занять те ниши на мировом рынке, которые образовались после исчезновения ГДР. А о благополучии населения восточных земель пусть позаботится федеральный бюджет, это дело правительства, а не деловых людей.

Но все это наступило намного позже. После разговоров с Аксеном в 1975 году предпринимались неоднократные попытки «образумить» Хонеккера. Беседы с ним, как правило, ничего не давали. Брежнев, читавший при встречах обычно заранее написанный текст, особого желания ссориться с Хонеккером не испытывал. Возможно, его сдерживали и ближайшие помощники, опасавшиеся порчи отношений с ГДР и, наверное, того, что не очень владевший тонкостями материи шеф получит аргументированный «отлуп», а затем задаст им перцу за неудачную беседу. Во всяком случае, насколько мне известно, Брежнев решился на резкий шаг лишь однажды, когда, прощаясь на аэродроме с Хонеккером, вдруг сказал ему, что не доверяет Г. Миттагу. Хонеккер просто проигнорировал это замечание.

Пытался воздействовать на Хонеккера и А. А. Громыко. Поскольку было известно, что все советские предостережения, высказанные ему, Хонеккер исправно складывает в свой сейф и на политбюро ЦК СЕПГ не докладывает, министр начал высказывать ему пожелания, чтобы наша точка зрения доводилась до сведения и других товарищей. На это первый секретарь ЦК СЕПГ отвечал, что не хотел бы «подорвать авторитет» советских товарищей в глазах своих коллег по политбюро. Намек был, что называется, «в лоб»: замечания ваши, советские товарищи, настолько глупые, что в ваших собственных интересах, чтобы о них никто не знал.

У нас, конечно, были источники информации в политбюро ЦК СЕПГ. Из этих источников мы знали, что тон высказываний Хонеккера в адрес Брежнева и Советского Союза вообще становится все более бесцеремонным и пренебрежительным. Для многих из бывших соратников Ульбрихта, да и молодых членов руководства, это было почти святотатством. Они ожидали от нас решительных контрмер. Но этих контрмер не следовало. В результате наши источники через некоторое время умолкли. Некоторые из них погибли при «странных обстоятельствах. Другие же напрямик сказали, что разговаривать на эту тему больше не будут. Поскольку советские товарищи, как видно, не хотят или не могут ничего сделать, нет и резона рисковать своим положением, а то и головой.

В результате все дело на первых порах закончилось тем, что был сменен наш тогдашний посол в Берлине М. Г. Ефремов. Как старый обкомовский секретарь, он и в ГДР действовал по принципу: в моей области всегда все в порядке. О «художествах» Хонеккера он не докладывал. На все вопросы из Москвы сообщал, что у него полный контакт и взаимопонимание с Эрихом. Правда, М. Г. Ефремов недоучитывал, что ГДР не Саратовская область. В ГДР было много советских «писателей», помимо посла. Были и члены руководства ГДР, которые по своим каналам сообщали в Москву, что Хонеккер обводит нашего посла вокруг пальца.

Поскольку Хонеккер, видимо, и сам чувствовал, что в Москве о многом знают и отнюдь не в восторге от его политики в германских делах, он сделал ловкий промежуточный ход. Заведующий международным отделом ЦК СЕПГ Марковски, находясь в Москве, в один из «веселых вечеров» пожаловался работникам ЦК КПСС, что советский посол плохо помогает ему в германских делах. У нас были склонны отнести это высказывание за счет действия винных паров. Но Марковски повторил то же самое и на следующий день уже на трезвую голову и попросил о замене посла.

М. Т. Ефремова отправили в Вену.

На его место решили вернуть П. А. Абрасимова — лучшего друга Хонеккера, когда-то немало сделавшего для его возвышения. Он и сам полагал, что сумеет повлиять на своего бывшего протеже. Но это был неосновательный расчет. Короли не любят быть вечно обязанными тем, кто когда-то способствовал их восхождению на престол.

И после возвращения в Берлин П. А. Абрасимова в политике ГДР мало что изменилось. Правда, в 1975 году был подписан с ГДР новый договор о дружбе, сотрудничестве и взаимопомощи. ГДР отозвала назад свою оговорку, сделанную в 1955 году при вступлении в Варшавский договор, о возможности выхода из этого договора в случае воссоединения. Но закулисные сделки с ФРГ продолжались, причем их содержание оберегалось от посторонних глаз обеими сторонами с такой тщательностью, которой вряд ли удостаивались самые большие секреты НАТО и Организации Варшавского договора. Секретом для непосвященных в ГДР, да и в Советском Союзе, оставалось и то, сколь натянутыми становились отношения между Москвой и Берлином.

Об этом знали буквально считанные люди. В этом я мог лично убедиться, работая с середины 1978 года в Бонне. Тогдашний постоянный представитель ГДР в ФРГ М. Коль, непосредственно участвовавший в составлении многих важнейших договоров между ГДР и ФРГ, не имел представления о столкновениях, которые у нас бывали с Берлином по поводу курса, проводившегося в германских делах Хонеккером. Вообще у меня было впечатление, что почти все деликатные дела с ФРГ делались в обход МИД ГДР и постоянного представительства ГДР в Бонне. Для этого были особые каналы и специально выделенные люди типа Шалька — Голодковского. Углядеть за их деятельностью нам стоило больших сил, да и не всегда удавалось.

В 1976–1978 годах в недрах МИД СССР во взаимодействии с КГБ и Минобороны несколько раз готовились серьезные аналитические записки, в которых давалась оценка внутреннего положения ГДР под углом зрения ее нараставшей зависимости от ФРГ и лавинообразного расширения связей двух германских государств. О своей обеспокоенности по этому поводу временами сигналили нам и соответствующие службы трех западных держав.

Не думаю, что эти документы сохранились.

А. А. Громыко и руководство КГБ подолгу читали их и возвращали авторам без комментариев. Подписывать записки и вносить на рассмотрение Политбюро ЦК КПСС начальство не хотело. А неподписанные проекты, как правило, в конце года должны были уничтожаться. Так что следов, скорее всего, больше нет.

Возникает, конечно, вопрос, почему эти записки не подписывались. В них было предсказано многое, что случилось затём в 1989 году, вплоть до прогноза, что центром кристаллизации оппозиционных сил станет, скорее всего, евангелическая церковь, а столь прочные на первый взгляд партийные и армейско-госбезопасные структуры на самом деле подвергнутся процессу быстрой эрозии. Но, подписав такую записку, тот же Громыко или Андропов должны были бы дать и ответ на вопрос: что же делать? А ответа на этот вопрос не было. Потребовать от ГДР свернуть связи с ФРГ? Но Советский Союз не смог бы возместить неизбежно возникавшие в этом случае потери, которые привели бы к снижению жизненного уровня населения ГДР. Отправить в отставку Хонеккера? Но с каждым проходившим месяцем это становилось все менее реальным, так как политбюро ЦК СЕПГ наполнялось преданными ему людьми. К тому же подобные методы действий давно нами не практиковались, да и склонить к ним все более немощного Брежнева вряд ли было бы возможно.