А у самого не выходит из головы: что же будет с бригадой, если не отыщем знамя?.. И вместе с тем думаю о Чопике и капитане Чухно. Хочу представить, как это они сейчас идут в сопровождении многочисленной охраны, — хорошую же рыбку фрицы поймали, такое не часто бывает! Идут под черными дулами вражеских автоматов. Чопик наверняка хочет драпануть. Он рыщет глазами, выискивает щелочку, через которую можно было бы проскользнуть. Ловит ухом каждый звук, чтобы сориентироваться, где же наши, а где враги? Куда бежать, где искать укрытия и защиты? Думаю, что он далеко не пойдет — рванет. А там что будет — то будет… А Чухно? Нет, тот не добежит. При его комплекции это исключено. Не побежит, не прыгнет через забор, не станет продираться через самые густые заросли, где колючий терн может поцарапать до костей, не шмыгнет, как ласочка, под воротами. Одним словом, что может сделать Чопик, на то не способен капитан.

Но ведь и Чухно не хочется идти в плен не меньше, чем Чопику! Какие же у него надежды на спасение, на побег? Пусть он будет самым смелым, но попытка к бегству у него на девяносто девять процентов закончится неудачей. Так вот, надежда одна: что мы спасем.

Он, наверное, сейчас, идя рядом с Чопиком, завидует его молодости, его ловкости, его самообладанию в самых сложных обстоятельствах. Он же Чопика знает хорошо, знает, на что тот способен, на что может отважиться. Помнит ли Чухно ту обиду в виде тыквы, что преподнесла ему Галина — сестра Чопика?.. Интересно, как они посматривают друг на друга: как враги или уже как старые знакомые? Ведь перед лицом смертельной опасности мелкая вражда исчезает.

Начало светать. Дохнул холодный ветер. Идти стало немного лучше — подморозило. Хлопцы, рыская по обеим сторонам улицы, перекликаются то голосами, то автоматными очередями.

Мы немного отстали от своих соседей слева, но это расстояние заметно сокращается. И потому не боимся, что нас подстерегает опасность.

Правда, ночные сумерки еще таятся на чердаках да в подвалах.

— Вылезай, кто тут есть!

Тишина.

Чирк, чирк из автомата — и пошел дальше.

Улица теперь клонится мягкой дугой на юго-запад. Домики, не добежав метров двести — триста до железнодорожной насыпи, остановились. Вероятно, они не хотят испуганно дребезжать стеклами окон, когда вновь начнут проходить, тяжело пыхтя, груженые поезда.

Там, у моста, стрельба не затихает ни на миг.

Присоединяемся к соседям и неширокой цепью заходим западной околицей села на южную сторону. Приказывают остановиться, залечь. Ведь дальше — зона, которую уже простреливают немцы из леса.

От соседей узнаем, что пленные штабисты — под мостом. Немцы вели их не селом — боялись, что мы отобьем, — а полем, по ту сторону железнодорожной насыпи. Перегонять пленных через насыпь на эту сторону не рискнули: она простреливается нашими пулеметами. Решили проскочить под мостом, повернуть направо в кустарник — и к своим. Надеялись, наверно, что им повезет. Ведь в то время в селе еще шастали их автоматчики. Но когда подошли с пленными к речке — никого из немцев в селе уже не осталось. Прикрывать их оттуда некому. Под мост они успели пробраться, а оттуда выхода нет. Попали в огненную ловушку. Прижимаются теперь к каменным наклонным стенам и стоят ждут, пока к ним придут на помощь. А пленные ждут своих… Взвод, который вчера держал оборону по ту сторону моста, теперь снова там в своих окопах. Комбат успел его перебросить через насыпь, как только пленных завели под мост. Володя Червяков рассказывает об этом так, словно этот взвод решает судьбу батальона и даже судьбу бригады. Я его понимаю. Он надеется, что среди пленных и его отец, которого до сих пор так нигде и не нашли…

И мы все мысленно под мостом, с нашими товарищами, попавшими в беду… Может быть, там знамя бригады.

Как нам ни больно, как мы ни волнуемся, но поделать ничего не можем. Вход или выход из-под моста закрыт не только нашим огнем. Контролируют подступы к мосту и немцы. Они ведут по предмостью ожесточенный огонь из автоматов, из пулеметов и швыряют мины. Так что ни туда, ни оттуда даже мышь не прошмыгнет…

— До каких же пор это будет? — беспокойно спрашивает Володя Червяков. — И чем все кончится?..

После довольно долгого и гнетущего молчания Губа, будто уже обращаясь не к Володе, рассудительно говорит:

— Все в жизни имеет свой конец. Даже самые большие, самые жестокие войны кончаются миром. Вечных войн не бывает. Значит, и этот бой окончится…

— Боюсь, Николай, — мусолит самокрутку Пахуцкий, — что этот бой еще не скоро закончится… Дело, брат, пахнет табаком…

На солнышке пригревает. Но в тени белая изморозь не тает. Ветер сухой, морозный.

— Похоже на то, что зима переходит в контрнаступление, — дует на посиневшие руки Орлов…

До сих пор он еще не научился орудовать лопатой в рукавицах… «Тогда не чувствую черенка, — объяснял. — Кажется, выскальзывает из рук… А без рукавиц — совсем другое дело». В самом деле, он ворочает землю за двоих — сильный, ширококостный, хоть и молодой еще. Видно: человек рабочей закалки.

— Пусть переходит, — отзывается Губа. — Ей долго не продержаться. Ведь уже конец марта… Это у вас там, на Урале, сейчас еще такое закручивается, что и света божьего не видно, а у нас конец марта — ранняя весна…

— Еще можно всего ожидать, — подкинул Пахуцкий, — и тепла, и холода…

Копаемся в земле, роем неглубокие окопы второй линии обороны перед мостом — это позади тех пулеметчиков, автоматчиков и пэтээровцев, которые сидят в «старых» окопах, обороняя мост. Расстояние до них — метров сто пятьдесят, не больше. Но у нас здесь в сто раз безопаснее, чем там: от вражеского огня из леса мы защищены двумя рядами домов и сарайчиков, садами и палисадниками.

В неглубокие — по колено — окопчики мы принесли сухой соломы. Залегли. Перебрасываемся отдельными фразами, когда около моста на какое-то время замолкают пулеметы.

— Оно бы уже и позавтракать не мешало, — подает голос Сорокопут-Губа.

— У тебя других забот нет — только бы трескать и трескать, — отвечает ему Пахуцкий.

— Только и нашего. Для того же и живешь, — это Губа.

— Вот еще саранча ненасытная! — Пахуцкий.

Хлопцы, слушая эту «перепалку», посмеиваются. Они к таким сценам привыкли. Знают, что Пахуцкий с Губой — земляки: первый откуда-то из-под Просяной, второй — из-под Синельникова. Но на фронте это уже как соседи. Нередко бывало, когда Губа совсем уж допечет Пахуцкого, тот обзывал его Просяником, что должно было, по мнению Губы, совсем унизить Макара. Но Макар Пахуцкий оставался неуязвимым:

— А что ж, если губа не дура, то и в просяниках толк знает…

После пулеметной очереди Губа отзывается:

— Думал, очистим нашу Днепропетровскую область — и демобилизуюсь.

— Пробовал? — Пахуцкий.

— Ага. Подошел к комбригу Фомичу. Так, мол, и так. Область освобождена. Хочу демобилизоваться.

— А он что? — Пахуцкий.

— Записывайся, говорит, в нашу самодеятельность, у нас маловато юмористов…

— А он, Фомич, не поинтересовался: ты случайно не из желтого дома драпанул в его бригаду, нет?

Губа не успел ответить. Неожиданно страшный, отчаянный крик здоровяка Шуляка поднял всех на ноги.

— Они! Они окружают! — вопил тот, подпоясывая шинель. — Там! — оторвал руку от живота и ткнул на запад.

Подбегаем к железнодорожной насыпи, маскируясь, выглядываем из-за нее. Нет, Шуляк не ошибся: в лощине, километра за полтора или больше от нас, хорошо видно немцев. Идут, как на марше, колоннами. Поротно.

— Ого, так их ведь до черта! Целый полк… — вздыхает Губа.

— Орлов, — зову самого прыткого. — Что есть духу — на капэ. Скажи комбату… Скажи все, что видел!..

— Есть! — блеснул быстрыми карими глазами и рванул по промерзлому пасту.

Пули тонко вызванивают по рельсам и, срикошетив, угрожающе щелкают.

Скатываемся с насыпи, берем несколько трухлявых шпал и устраиваем что-то вроде баррикады. Нагребаем под нее щебень, песок. Теперь верхняя часть насыпи, где мы залегли, защищена от пулеметного огня, только вот если ударят из пушки…