— Сдавайтесь, идиоты! — кричит Губа. — Ведь всем вам будет капут!

Молчат.

А в это время на левом фланге еще продолжается стрельба. Немцы, видно, в обход хотят прорваться на дорогу. Из перелеска выскочила бричка. Пара гнедых — как змеи. Несут ее так бешено, что она вот-вот рассыплется. Танкам туда не пройти: деревянный мостик через балку даже под бричкой заходил ходуном… Вот она уже на возвышенности в тылу противника летит не останавливаясь, а из нее безостановочно вырываются пулеметные очереди: мягче — наш «РПД» и грубее, хрипло — немецкий «МГ». Правое крыло атакующих, увидев эту шальную бричку, метнулось назад, в лощину, поросшую кустами орешника, а оттуда — к лесу. А те, что слева, залегли во ржи. Да, видно, под густым пулеметным огнем, который сечет и с фронта, и с тыла, долго не улежишь. Неохотно поднимаются, трусливо оглядываются. Медленно — не бросают, а кладут оружие, будто на какое-то время. Подняв руки и опустив головы, бредут затоптанной рожью навстречу нашим автоматчикам, которые уже повыскакивали из окопов. А бричка, развернувшись перед оторопелыми немцами, катит рысью прямо на нас.

— Да вы только посмотрите на этих партизан! — восторженно выкрикивает Губа. Его еще минуту тому назад злое лицо расплывается в добродушную, как у мальчишки, улыбку.

За кучера на бричке Федя Перепелица, справа от него, на заднем сиденье, Петя Чопик с черным немецким «МГ» в руках, слева — разведчик Саша Храмов с нашим «РПД», а внизу, около их ног, на охапке свежего сена полулежит, сжавшись, Шуляк.

— А этого лба зачем возите с собой? — незлобиво спрашиваю у ребят, кивая на Шуляка.

— Так он же у нас вместо гранатомета, — откликается Чопик. — Как швырнет, особенно немецкую, с длинной, как скалка, ручкой, так летит она метров на пятьдесят, а то и больше. Можно ходить в атаку без автомата, только с гранатами…

— Так чего же ты примостился у ног, а не около Перепелицы? — уже к Шуляку.

Он медленно поворачивает к нам голову:

— А разве я дурной? Еще какая-нибудь заблудившаяся зацепит…

— Так уже никто не стреляет, — смеемся.

— Ничего, — невозмутимо отвечает Шуляк. — Для трусливой вороны пугало всегда найдется…

Танки подошли к балке настолько близко, что можно было уже вести прицельный огонь из пулеметов. Но они не стреляют, выжидают. Наверное, такая команда.

— На что же они, идиоты, надеются? — нервничает около своего «патефона» Губа.

Танки ползут. Вдруг на одном из них басовито зарокотал пулемет. Короткими очередями откликнулись ему еще два на соседних «тридцатьчетверках».

Внизу, где притаились гитлеровцы, суматоха: выкрики, стрельба.

— Похоже, что там горячие споры, — замечает Спивак. — Не могут понять друг друга.

— Наверное, обсуждают: сдаваться в плен или драться до конца, — высказываю предположение.

Вскоре все утихло.

Танки приближаются… Из балки навстречу «тридцатьчетверкам» вырывается небольшая группа гитлеровцев. Над ними запестрел кремовый цветистый платок.

— Видно, взял в сундучке у какой-нибудь тетки, да не успел, стерва, отправить своей Герте, — даже заскрежетал зубами Кумпан. — А теперь, бросив награбленное, сдается на милость победителя. Ух, гады! Была бы моя воля, весь диск выпустил бы в их спины за горе и мучения, что они нам принесли…

Вслед за небольшой группой движется из балки вся стая, ведут, поддерживая, раненых. Оружие бросают в одно место, недалеко от танка, и выстраиваются в колонну.

— Хорошенько, видать, вымуштрованы, — улыбается Спивак, — даже в плену придерживаются заведенного порядка.

— Автоматчикам сдаваться не захотели, считают, видно, что это ниже их достоинства, — размышляет над тем, что произошло, Губа. — Когда возвратится домой, будет ходить козырем: взяли в плен, мол, танкисты, а не какая-то там пехота.

Прибегает посыльный и передает Байрачному приказ комбата:

— Вторая рота должна сопровождать пленных.

— Пошли! — махнул Байрачный рукой.

Торопимся через балку туда, где выстроилась предлинная колонна уже обезоруженных гитлеровцев. Среди пленных — два оберста, несколько гауптманов, есть и другие офицеры. Всего же в колонне двести восемьдесят шесть человек.

— Это лишь немного меньше, чем сейчас людей в нашем батальоне, — тихо, но с гордостью шепчет мне на ухо Спивак.

— Такого, — говорю, — еще никогда не было…

— Будет и не такое! — подбадривающе кивнул головой Спивак. — Еще ведь не конец войне…

Сюда подошли, чтобы посмотреть на щедрый улов, офицеры из штаба бригады во главе с полковником Фомичом. Наше батальонное командование тоже здесь.

— Что же это творится? — озабоченно спрашивает Губа. — Мы отрезаны от своих да еще и приобрели такую обузу: целый батальон немчуры. Что теперь с ним делать?.. Беда, да и только.

— Пленные, Николай, теперь нам не опасны, опасны те, что еще воюют, — откликается Спивак. — К ним, — показывает на колонну, — приставят отделение автоматчиков и поведут их, куда прикажут… А то, что мы во вражеском тылу и отрезаны от корпуса, так разве нам привыкать?

Комсорг батальона говорит громко, потому что знает, что его слушает не только Губа, слушают бойцы из коломыйского пополнения, которым нужно еще привыкнуть, освоиться в таких условиях. Пока они еще чувствуют себя настороженно, скованно. Их, наверное, угнетают слова «отрезаны от своих», ведь это значит — окружены. А об окружении они наслушались немало всяких страхов от бывших окруженцев. Вот и слоняются они двое суток, как обреченные… Правда, когда немчуру взяли в плен, наши новички немного оживились. Ведь что ни говори, а ребята собственными глазами увидели, что такое настоящий бой.

Спивак не навязчиво, а, так сказать, в беседе с Губой дал им понять, что наша берет и что нечего вешать нос. В конце комсорг батальона громко и уверенно добавил:

— Да и корпус через день-два догонит бригаду, как догнал нас батальон Федорова… Разве немцы способны сдержать удар такого бронированного кулака! Так что, Коля, нечего унывать. Порядок в танковых войсках!

В Вишняках много войск! Одни занимают оборону на северной околице села, другие, видно, готовятся в поход. Возле нас расположился истребительный противотанковый артполк, дальше остановились пехотинцы. Дымят походные полевые кухни, звучат команды старшин, звенят ключи о железо — танкисты возятся около своих «коробок». Над лагерем стоит шум. В поведении бойцов, в разговорах, во взрывах дружного хохота на соленые солдатские шутки чувствуется общая возбужденность, окрыленность — это от только что выигранного боя, от предчувствия чего-то нового, неизведанного, значительного, что принесет завтрашний день.

Байрачный, осмотрев оружие моего взвода, остался доволен: автоматы и ручные пулеметы хорошо вычищены и смазаны, гранаты и бутылки с КС хранятся должным образом. Увидев у Губы и Червякова вороненые «вальтеры», мимоходом бросил:

— А трофейное оружие нужно сдавать старшине. — Затем кивнул мне, приглашая сопровождать его.

Когда мы вышли из расположения нашего батальона, он, показав рукой на замаскированные ветками автомашины, криво усмехнулся:

— В одном из этих фургонов, Юра, находится моя жар-птица…

— И что же вы решили сделать?

Он с ответом не торопится. Посмотрел направо, налево, будто хотел убедиться, что никого поблизости нет, и только потом заговорил:

— У восточных народов существует неписаный закон: если женщина побывала под одной крышей наедине с мужчиной, это считается большим бесчестьем для нее. Если эта женщина — чужая жена, то заслуживает сурового наказания от мужа, или же они просто разлучаются. Если она девушка, то уже сватов ей ожидать нечего… А какой она в самом деле выйдет из-под той крыши — это уже дело мужчины, собственно, дело его чести перед ней… — Байрачный достал папиросу, зажег. — Так вот, задача номер один: разведать, где находится эта «золотая клетка». Может быть, удастся перекинуться несколькими словами с Тамарой… А тогда уже, смотря по обстоятельствам, будем принимать решение. Понял?