Напряженная, угнетающая тишина. Что они там замышляют? Теперь возле дороги не видно ни одного солдата — противник спрятался под прикрытием леса. Может быть, он обойдет фольварк и пойдет лесом на Самбор, а может быть, притаился и ждет подкрепления, чтобы потом уже атаковать нашу высоту. Нелегко разгадать его намерение, но ясно одно: нам надо быть в боевой готовности каждую минуту.

Грищенко в это время принес в термосах завтрак для бойцов, которые еще не завтракали.

Губа, оставив Кумпана у пулемета, поплелся с котелком за добавкой.

— Ты, Сорокопут, жрешь, как перед погибелью, — незлобиво смеется Грищенко, отваливая тому полный половник гречневой каши.

— Нужно хорошенько заправиться, может, не так волноваться буду, а то что-то поджилки затряслись, когда увидел немцев.

— Ну, если каша придает тебе храбрости, то жуй ее на здоровье! — Грищенко добавляет ему в котелок еще половник.

— Теперь меня с места никакой черт не спихнет, буду сидеть камнем, — облизывает губы Николай и неторопливо бредет к своему окопу.

— Внимание! — выкрикнул Байрачный и припал к брустверу грудью.

Всматриваюсь сквозь редкие деревья и кусты — что там, на той стороне шоссе, но там, в подлесье, не замечаю ничего. Оглядываюсь на старшего лейтенанта, куда он смотрит:

— Противник слева, приготовиться! — скомандовал ротный.

— Противник справа! — докатывается сюда голос Погосяна.

Выходит, враг, прикрываясь лесом, обошел нас, прошмыгнул под нашим носом и теперь хочет атаковать не в лоб, а с флангов. Это хуже, потому что оборона направлена главным образом на шоссе и на перекресток дорог и вести огонь отсюда по наступающим на фланги не очень-то удобно.

— Следи, Стародуб, за левым флангом! — приказывает мне Байрачный. — Я буду на правом, у Погосяна. — И побежал.

Я смотрю на тот кустарник, за которым залег противник, и мысленно подсчитываю, что туда метров двести пятьдесят, а то и триста. Стрелять нет смысла. Из пулемета достал бы, но заросли довольно густые, потому будет только напрасная трата патронов. Видишь, не стали атаковать в лоб. Здесь им невыгодно, потому что расстояние от шоссе к нам по прямой — метров сто, не больше. И мы их сразу уложим. Вражина не дурной — сообразил сразу что к чему…

— А почему они не пошли лесом, не трогая нас? — интересуется Губа, когда я подошел к его окопу.

— Наверное, у них задание выбить нас отсюда, чтобы открыть дорогу для других, — говорю ему, хотя и сам удивляюсь: зачем им вступать в бой?

Две зеленые ракеты поднялись над правым флангом и с едким шипением упали недалеко от нас. Наверное, это был сигнал к атаке, потому что сразу же затарахтел «МГ», ему вторили их автоматы там, на правом фланге. Через мгновение откликнулись и из того кустарника, что был слева от нас, внизу, около дороги. Откликнулись злым ворчанием нескольких пулеметов.

— Провоцируют, — говорю Губе, — хотят выявить наши огневые точки, чтобы сориентироваться, где самое слабое место, куда направить острие атаки… Помолчим, нам некуда торопиться…

Кумпан деловито складывает полные диски, как хозяйка свежие коржи, в приспособленную нишу, заранее выстеленную листьями лопуха. Сверху прикрывает куском грубой ткани — это чтобы не присыпало их песком.

Гитлеровцы бросились на наш холм широкой цепью. Бежали полусогнувшись, лавируя между деревьями и кустами и по возможности прикрываясь ими, хотя мы еще и не стреляли. Расстояние между ними и нами сокращалось. Я почувствовал, что с каждым их шагом сердце мое начинает биться все быстрее и быстрее… Вот они уже миновали невысокие густые заросли, уже и редкие кусты остались позади. Теперь нас разделяет покатый холм в сотню метров. Мы — наверху, они — внизу. Мы — в окопах, они — на открытой, лишь поросшей травой местности. Бегут и стреляют из автоматов в воздух. Что-то орут…

Я смотрю на одинокий серый камень, его облюбовал еще раньше. Когда поравняется с ним хотя бы один из атакующих, тогда — огонь. Но его уже миновали десятки ног, а я выжидаю. Пусть бегут. Мы их проучим на этот раз так, что больше не будут бегать.

— Ты что, Юрка, уснул! — зовет Чопик. — Они же гранатами нас забросают…

Молчу. Сердце готово выскочить из груди. Уже и дышать, кажется, нечем…

— Огонь! — кричу что есть силы и нажимаю на спусковой крючок автомата. Он так и подскакивает в руках. Не пойму: то ли моя дрожь ему передалась, то ли наоборот. Перед глазами мелькают обезображенные страхом лица. Но зеленая волна движется вперед. Вижу, падают передние, но те, что позади, переступают через них и лезут стремительно к нашим окопам. Гранаты взрываются около самого бруствера, пыль и дым заслоняют нам атакующих. «Неужели они опрокинут нас и сомнут?» — страшная мысль, как черная молния, пронизывает мое сознание. Снова нажимаю на спусковой крючок, но автомат молчит. Хватаю «лимонки» и швыряю в серо-черную пелену, за которой слышны отчаянные звериные выкрики… В памяти почему-то возникает родное село. Вижу, как соседка, тетка Евдокия, лупит хворостиной своего меньшего, Павла, моего однокашника. Тот вопит: «Ой, мамочка, я больше не буду!» Он, бесенок, лазил в погреб и слизывал тайком вершки с молока. Мне жаль Павла, так жаль, что даже слезы навертываются на глаза… Быстро меняю диск в автомате. Еще мерещатся искаженные страхом лица, еще слышу крики и стоны раненых, но у меня даже намека нет на сочувствие. Убийц, вешателей надо уничтожать!

Немцы откатились за дорогу и там скрылась в густых зарослях подлеска. Оттуда постреливают из пулеметов по нашей обороне, не дают нам свободно передвигаться.

— Присоседились, чтоб их холера забрала! — плюется Кумпан и, подменив Губу, дает по подлеску длинную очередь из своего «патефона».

— Не трать даром патроны! Они еще нам пригодятся… — шипит на него Губа и трет слезящиеся от дыма и пыли глаза.

Иду по траншее на КП командира роты, чтобы доложить о результатах боя. Орлов, опершись широкой спиной о стенку окопа, стоит понурив голову. Оба его пулеметчика застыли в неподвижных позах около изувеченного пулемета.

— Еще и по девятнадцать не исполнилось — и вот видишь, — Вадим печально покачал головой. — Батурин мечтал о художественном институте. У него целый альбом фронтовых зарисовок… Теперь отошлем в Челябинск матери… Все делал тайком, стыдился показывать. Значит, требовательный, наверное, был бы настоящим художником.

— Гибнут завтрашние художники, гибнут агрономы, — показываю глазами на безмолвного Хоменко, который пришел к нам со второго курса сельскохозяйственного института. — Гибнут сталевары и математики…

Орлов прикрывает погибших плащ-палаткой и становится с автоматом на груди возле своих павших товарищей.

Наблюдательный пункт Байрачного оборудован на возвышенности, он находится недалеко от передней линии окопов и от места, где стоят замаскированные «тридцатьчетверки». Здесь комсорг батальона Спивак, старшина роты Грищенко и два автоматчика — связные от взводов. У Спивака на голове, как чалма, белеет свеженамотанный бинт. Левая рука тоже забинтована и держится на повязке.

— Где это тебя так угостило? — интересуюсь.

Он выдавливает кислую улыбку на побледневших губах, щурит зеленоватые глаза.

— Хотел в герои попасть — и не вышло, — притворно грустно кивает головой, где торчит из-под бинта на самой макушке пучок русых волос, как оселедец у запорожца. Кладет раненую руку на колено: — С ребятами Погосяна отбивал атаку. Хотел швырнуть гранату подальше, чтобы в самую гущу попасть, вот и поднялся в окопе в полный рост. А в это время что-то ухнуло вблизи — то ли мина, то ли снаряд… — Спивак облизывает покрытые серым налетом губы. — Кажется, хорошо поцарапало, особенно руку.

— Так ты благодари бога, что легко отделался, — подбадривающе улыбаюсь Спиваку. — Устоять против мины или снаряда — тоже геройство.

Спивак махнул на это рукой, мол, не утешай меня, это ни к чему, и спросил:

— Как думаешь, Стародуб, они еще полезут отсюда лесом, зализывая раны?

— Со мной их командир не советовался. Наверное, поступит по-своему…