Не признавая за греками никаких способностей к политической жизни, Моммзен видел в уничтожении греческих городов, в упразднении федеративных союзов римлянами счастье для Греции. Объяснение этому он находит в том, что с римскими мероприятиями прекратились закулисные и пагубные интриги, омуты и бестолковое правление.[62] Историк убежден, что установление провинциальной системы было большим благом для греков. «С введением непосредственного римского управления снова в некоторой степени наступил период мира и [35] благосостояния».[63] Все это не оставляет сомнения в том, что в лице крупного немецкого историка Моммзена мы видим апологета захватнической политики римских рабовладельцев.

В развитии своей концепции Моммзен имел ряд последователей у себя на родине и за ее пределами. Так, французский ученый Гастон Буасье указывает, что он много пользовался историей Рима Моммзена. Он не всегда разделял его мнение, но даже в тех местах, где расходился с ним, можно заметить влияние его идей. «В настоящее время, — говорит Буасье, — он учитель всех, изучающих Рим и его историю».[64]

Интересуясь вопросами римской культуры, особенно распространением ее влияния на периферии, Буасье высказывает ряд мыслей о жизни провинций, в которых совершенно отчетливо видна его зависимость от моммзеновской романофильской концепции. Буасье придерживается того мнения, что провинции в эпоху империи не страдали от римской эксплуатации, а наоборот, пользовались большим благосостоянием и даже несколько большей свободой.[65] Стараясь оправдать римскую провинциальную политику, ее агрессивный характер, он доказывает процветание провинций под властью Рима. «Нередко, — пишет он, — провинции рисуются несчастными, трепещущими, униженными своими завоевателями, разоренными фиском и стонущими от безжалостности проконсулов, но такая картина совершенно фантастична. Напротив, все, по-видимому, доказывает, что провинции были тогда и богаты и довольны... никогда еще мир не был, если нельзя сказать, «так счастлив», то так богат: невозможно допустить, чтобы города, у которых хватало финансов, чтобы возводить такие великолепные постройки, были обобраны и доведены до нищеты римскими проконсулами, как это утверждают... Беспощадный во время борьбы, Рим опять становился милостивым после победы, лишь только ему не угрожала опасность».[66] [36]

Останавливаясь на политическом значении апофеоза императоров, Буасье подчеркивает, что культ Рима и Августа был со стороны провинциалов выражением «признательности и покорности попечительному правительству, при котором «всему миру жилось так спокойно».[67]

Предвзятая точка зрения романофильских историков на внешнюю политику Рима определила тенденциозность их взглядов на римскую провинциальную систему, в которой Македонии не уделялось должного внимания.

Трехтомная история Б. Низе, основанная на богатом фактическом материале и всестороннем использовании источников, по существу представляет собой всеобщую историю со времени потери Грецией независимости после херонейской битвы до 120 г. до н. э. В ней излагается история Греции и Македонии за 218 лет. Автор рассматривает эту историю совместно с историей Востока и Рима.[68] Интересуясь, главным образом, внешнеполитическими вопросами, Низе оставляет без разрешения важнейшие проблемы римской Македонии, ее провинциального устройства, социально-экономического развития.

Как и его немецкие предшественники, Низе также стоял на позициях романоцентризма, определяя историю эллинистических государств во II в. до н. э. политикой Рима.[69] Его победу на Востоке он считал победой порядка над анархией и «ужасами» демократического движения.[70] Однако следует отметить, что в конкретном изложении исторических фактов, под их непосредственным давлением автору в ряде случаев удалось избежать крайностей романоцентризма и дать более или менее правильный анализ взаимоотношений между Римом и эллинистическими государствами. Некоторые высказывания автора, в частности, относительно положения Македонии после завоевания ее римлянами, заслуживают внимания, встречаются верные наблюдения. Особенно следует отметить то правильное положение автора при анализе нового римского порядка на македонской земле, что в основе этого порядка лежало стремление римлян ослабить Македонию и сделать ее безвредной.[71]

В конце XIX и начале XX вв. историческая концепция Моммзена продолжала утверждаться, чему способствовала новая обстановка, которую переживал капиталистический мир. В. И. Ленин подчеркивал, что в эпоху империализма основная идейная направленность всей буржуазной общественной мысли определяется борьбой буржуазии против идей пролетарского [37] социализма, против марксизма, за сохранение основ капиталистического строя. Для достижения этих целей буржуазные ученые жертвуют научной истиной.[72]

Реакционные тенденции буржуазной исторической мысли в это время получают особое выражение в резком выступлении против марксизма, попытках опровержения установленных им исторических закономерностей, в более усиленной модернизации исторического прошлого.

Модернизм всегда используется, главным образом, в реакционных целях, для утверждения незыблемости основ капитализма. «Нет ничего характернее для буржуа, — писал В. И. Ленин, — как перенесение черт современных порядков на все времена и народы».[73] Это делается потому, что буржуа страстно хочет, чтобы его порядок был вечным, хотя он знает, что он не вечен. В этом корень всякой модернизации.

Модернизация в области македонской истории идет по линии преувеличения роли личности, защиты и оправдания захватнических войн как со стороны Македонии, так и со стороны Рима, преуменьшения роли агрессивной римской внешней политики на Балканах.

Эти тенденции проявляются в творчестве крупнейшего знатока эллинистического периода М. Ростовцева. Сочетая в себе эпиграфиста, папиролога, археолога и нумизмата, он сумел широко и комплексно использовать все имеющиеся источники и представить в своих трудах большой фактический материал. Результатом его многолетнего труда было трехтомное фундаментальное исследование по истории эллинистического мира, вышедшее в 1941 году.[74] В предисловии к нему он заявляет, что рассматривает историю эллинизма и все исторические факты не по марксистскому образцу.[75] В отличие от других буржуазных историков, Ростовцев изучает эллинизм как единство политическое и экономическое, а не только культурное. В своей работе он собрал значительные сведения об экономической жизни эллинистического мира, хотя по эллинистической Македонии они остаются довольно скудными. Но он не нашел основной линии развития эллинистической экономики, потому что не признает социально-экономических формаций вообще и рабовладельческой формации в частности. На Востоке он находит феодализм, а то и империализм, в Греции — капитализм.

В этой работе Ростовцева романоцентрическая точка [38] зрения довольно четко прослеживается, хотя история самого Римского государства остается вне рамок исследования. С его точки зрения, Рим разрешал все сложные и запутанные перипетии эллинистического мира, в конце концов прервав процесс его развития. Раскрывая историю завоеваний эллинистических монархий римлянами, автор задает вопрос: как бы сложилась история эллинизма без римской интервенции? Правда, он называет такие вопросы бесплодными, однако все же отмечает, что, по всей вероятности, эллинистический мир без римского завоевания мог бы дать больший вклад в развитие мировой цивилизации, чем тот вклад, который ему в действительности пришлось сделать.[76] Вместе с тем восточную политику римлян Ростовцев рассматривает не как захватническую, а как политику, вытекающую из «бескорыстных» побуждений Рима стать гегемоном цивилизованного мира. Ростовцев считает, что действия римлян были обусловлены подозрениями о наличии захватнических тенденций у некоторых восточных государств.[77] Эти подозрения будто и вынудили Рим вмешаться в дела Востока. Вмешательство привело сначала к политической изоляции Македонии, а затем к предоставлению грекам свободы. Возникшая при этом политическая анархия была результатом действий не римлян, а македоно-сирийской коалиции, державшей Рим в тревоге и страхе.[78]