Естественно, что все остальные японские впечатления побледнели перед этой картиной японского «гуманизма». Случай наглядно показал Шлиману, как расценивается в Японии человеческая жизнь. И, несмотря на интерес, вызванный раздвижными стенами домов и яркими халатами жителей, Шлиман недолго задержался в Стране Восходящего Солнца. Маленький английский пароходик повез его в Сан-Франциско.

Переезд длился пятьдесят дней. В пути Шлиман вспомнил давнишний разговор с одним знакомым англичанином. Шлиман рассказывал о своей первой американской поездке. Дойдя до заседания конгресса, Шлиман слово в слово повторил своему собеседнику речь Кошута. Пораженный его памятью, англичанин воскликнул:

– Стыдно вам повторять чужие речи! У вас достаточно способностей, чтобы произносить и писать свои.

С тех пор Шлиман особенно тщательно стал вести дневник. Но печатать эти писания было бы смешно: кому интересен дневник заурядного человека?

Теперь другое дело. Он объехал весь мир, он много видел и многому научился. Дневник путешествия по Китаю и Японии может найти благосклонных читателей.

В тот день, когда на горизонте появились берега Америки, в портфеле Шлимана лежала рукопись книги. Она была написана по-французски – не все ли равно ему было, на каком языке писать! В ней было описание Великой стены, спектакля китайского театра, процессии сёогуна и много других наблюдений и соображений. Строгий критик сказал бы, что в ней слишком много цифр. Автор тщательно приводил данные: о размерах китайских плакатов (2 метра на 64 сантиметра) и деревянных стремян японских всадников (6 дюймов ширины и 14 длины), о стоимости пароходного билета (720 франков) и т. д. и т. п. В книге обстоятельно рассказывалось об английских колониальных чиновниках в Китае, о миссионере-полиглоте, встреченном в Шанхае, о системе всеобъемлющего и всепроникающего шпионажа, установленной в Японии. Это была книга, написанная дилетантом-путешественником, а не писателем или ученым специалистом. Никто не мог бы по этому дневнику предсказать, какое будущее ожидает автора.

Автор тем временем вновь объехал Америку: из Сан-Франциско в Никарагуа, потом в восточные штаты, в Гавану, – тут, между прочим, подвернулась выгодная покупка железнодорожных акций, – затем в Мексику.

Кругосветное путешествие Шлимана, занявшее два года, закончилось в Париже.

Здесь он издал свою книгу. Издательство «Librairie Centrale» не пользовалось особым уважением: в его каталоге главное место занимали такие книги, как «Нужны ли вам деньги?», «Роман бородатой женщины» и «Легкая любовь». Но Шлиман еще не мог выбирать себе издателей.

Книга вышла в желтой бумажной обложке. Она называлась «Китай и Япония в настоящее время». Сочинение Анри Шлимана (из Санкт-Петербурга)».

Анри Шлиман поселился в Париже. Теперь предстояло наметить дальнейший жизненный путь.

Первый удар заступа

Странствую я, чтоб, молву об отце вопрошая, проведать,

Где Одиссей благородный?..

«Одиссея». 111, 83-81.

«Париж со всем его великолепием не может прельстить путешественника, который исколесил земной шар и видел чудеса Индии, Зондских островов, Индокитая, Китая, Японии, Мексикой т. д. Здесь меня интересуют и удерживают лекции крупных профессоров в университете – по литературе, философии, иероглифике и т. п., так как ничего более возвышенного не найти нигде на свете».

Итак, нужное слово сказано. Человек, вдосталь хлебнувший унижения в детстве и юношестве, долго погрязавший в тине коммерции, рвется к возвышенному. В этом – объяснение и языковедческой страсти, и «глобтроттерства» (Globetrotter – английское слово, обозначает неутомимого путешественника. В точном переводе: «топтатель земного шара»), и, наконец, превращения сорокачетырехлетнего миллионера в своеобразного вольнослушателя парижского университета – Сорбонны (Сорбонна – старейшее учебное заведение в Париже, часть Парижского университета).

Было горячее время для историков. Прошла пора простого «собирательства» исторических фактов и антикварных вещей. Все сильней назревало сознание необходимости обобщения материала и расширения горизонтов. Не могли уже удовлетворить отдельные находки, относившиеся к разным странам и к разным культурным эпохам. Поиски становились все планомерней.

Энергичный Джузеппе Фиорелли в начале шестидесятых годов возобновил раскопки Помпеи и повел их со всей научной обстоятельностью. Эрнест Ренан только что вернулся из большой экспедиции по Сирии, где он искал памятники Древней Финикии. Лепсиус с поразительным успехом работал над археологическим «воссозданием» Египта.

Вышел в свет «Очерк истории искусства» Любке. Инженер Гуман, строивший мосты и дороги в Малой Азии, с горечью бродил по расхищаемым развалинам древнего Пергама и обдумывал план раскопок, впоследствии столь удачно им осуществленных. К этому перечню можно было бы прибавить еще много имен замечательных ученых, еще много блестящих открытий.

Постепенно в научный оборот входят данные по истории все новых и новых стран. По следам колониальных армий (а иногда и впереди них, как было, например, с Центральной Африкой и Ближним Востоком) идут географы и археологи. Обострившаяся после объединения Германии в 1871 году борьба между Англией, Францией и Германией за влияние на Востоке усиливает широкий интерес к странам классической древности и к их истории. Люди без ученых степеней, без исторического образования становятся историками и археологами. Шлиман не одинок в этом смысле. Мы упоминали об инженере Тумане. Расшифровавший ассирийскую клинопись англичанин Генри Раулинсон служил инструктором в персидской армии. Бельцони, открывший в Египте «долину царей», прожил жизнь типичного авантюриста. Гораздо поучительней история Джорджа Смита (1810-1876), лондонского пролетария, ставшего одним из крупнейших ассириологов в мире. Будучи наборщиком и гравером, он делал набор для издания клинописных ассирийских надписей. Заинтересовавшись их расшифровкой, он самоучкой овладел ассириологией и сделал ряд замечательных исторических и филологических открытий. Таким же «неожиданным» человеком в науке был и Шлиман.

Из всех исторических, филологических и философских лекций, которые читались в то время с высоты сорбоннских кафедр, Шлиман верным чутьем выбрал то, что было ему по сердцу и по плечу. Стать широкообразованным историком он не мог: слишком много сил и времени потребовалось бы на изучение огромного комплекса дисциплин, из которых слагается историческая наука. Филология, как выяснилось, вовсе не то же самое, что «механическое» знание языков, – неразрывно связанная именно со скучной для Шлимана грамматикой, она требовала чрезвычайно углубленного теоретического изучения законов языка и не могла дать удовлетворения шлиманской жажде непосредственной деятельности, жажде практической работы. Философские отвлеченные доктрины были попросту неинтересны ему.

Истинное свое призвание он нашел в археологии.

Под «пылью и мусором тысячелетий» погребены драгоценные свидетели прошлого. Развалины стен и черепки глиняной посуды, бронзовый клинок и обломок статуи – все одинаково дорого археологу. По ним он восстанавливает жизнь прошлых поколений. Разрозненные, почти неуловимые признаки и данные постепенно и последовательно слагаются в общую историческую картину – подробную, объективную и захватывающе увлекательную.

Не менее увлекательна и начальная стадия работы археолога – поиски места, где нужно копать. Показания древних писателей, отчеты путешественников, топографические изыскания постепенно подводят археолога к заветному кургану, и вот рабочие уже готовы заложить первый шурф…

Непередаваемо то чувство азарта, тревоги, нерешительности и страстного желания удачи, которое переживает археолог в эту минуту.

Свойствами, нужными археологу, Шлиман действительно обладал. Он владел – хотя и не в совершенстве – древними языками и знал античных авторов. Он был деятелен и настойчив, имел большой практический организаторский опыт, умел рисковать. Он всем своим существом стремился к большому возвышенному делу, готов был посвятить этому делу всю свою жизнь.