— Где уж долго, через восемь дней на работу. Еще над дипломом сидеть. Вернусь скоро.

— Смотри, смотри. Как вас провожаешь, все сердце изболится.

Она легко поцеловала Дмитрия в лоб, маленькая, сухонькая, от нее пахло молоком и оладьями. За городом Дмитрий снял с себя лишнюю одежду, сложил ее в мешок за спиной, с подарками деду Матвею. Плотный, блестящий под солнцем наст хорошо держал. Вначале было холодно. Безлюдные, белые до прозрачной синевы поля успокаивали. Он бежал и бежал, а они все тянулись и тянулись, он обходил деревни и поселки стороной, солнце ползло по небу и, отражаясь от снега, било в глаза, и думать ни о чем не хотелось. Ни о теме своей дипломной работы, которую так и не смог пока определить или хотя бы нащупать, ни о последнем своем посещении семьи Солонцовых, ни о странном письме Юлии Борисовой, полученном три дня назад. Она приглашала встретиться. Он принял это равнодушно, даже рассердился. Зачем? Опять пойдут воспоминания, натяжки, нравоучения. Проживет как-нибудь без сентенций. Пусть думает, что он груб и невежествен, отвечать он не станет. Если разобраться, ему безразлично. Она подумает о нем плохо, ну и пусть. По правде говоря, его больше волновало другое. Последний разговор с Солонцовой. Вот здесь он, может, не прав, обида на нее осталась. Он хотел хорошего для нее, для Васи, здесь с его стороны не было равнодушия. Что за озлобленность против всего и всех? Ничего не поняла. Он отступился. У него свой путь, почему он должен болеть еще и за ошибки, неустроенность других? Будь что будет, он не намерен уговаривать, убеждать. Только мальчишку жалко, привык к нему.

Дмитрий размашисто скользил по насту, несмотря на тихую погоду, щеки от движения обжигал ветер. На лугу, поросшем редким кустарником, у него из-под лыж выскочил заяц, стремительно, огромными прыжками унесся прочь. Дмитрий погнался вслед, высоко вскидывая палки, заорал:

— Держи! Держи его! У-лю-лю! Косой! Я тебе да-ам!

Он скоро забыл о городе, о письме Борисовой, о Кате Солонцовой, о своей дипломной работе, о заводе. Дурак! Как он не догадался о такой проминке раньше, в самом начале отпуска? Ведь неплохо поговорить в зимних сумерках с дедом Матвеем, послушать спокойные рассуждения Степана Лобова, походить по селу, постоять у конюшни с мужиками и потом, наслушавшись всего, завалиться спать. А на рассвете проснуться от петухов, горланящих отчаянно-весело. В конце концов, человек должен уходить иногда от города, от его шумной жизни, от его убыстренного темпа хотя бы на время — зря раньше не додумался. То-то обрадуется старик! Они не виделись больше трех месяцев, с осени, дед Матвей приезжал тогда навестить.

Дмитрий подошел к селу перед заходом солнца, полюбовался издали, с небольшой лесистой возвышенности, розовыми дымами над крышами — к вечеру мороз креп, и печи в избах усиленно топились.

И вновь обругал себя. С его стороны просто свинство не бывать здесь. Ни разу с той самой осени сорок седьмого года, как он ушел отсюда, из голодного села. Что такое, казалось бы, четыре года, а сколько изменилось, даже поверить трудно. Село отстроилось, и в середине, чуть в стороне от жилых улиц, внушительно выделялись хозяйственные постройки, приземистые, длинные, с каменной башней, с каким-то двухэтажным строением. После Дмитрий узнал, что это механическая мельница, выстроенная в сорок девятом году с помощью завода «Металлист», шефствующего над колхозом.

Дмитрий глядел на село, солнце уже садилось. Четыре года назад он ушел отсюда с чувством безнадежности. Остаться в землянке вместе с дедом Матвеем значило смириться окончательно. Тогда он лишь чувствовал, а теперь, глядя на золотые, стывшие в высоте дымы над селом, понимал. «А если бы я не ушел тогда?» — спросил он себя и задумался. Просто все могло окончиться очень плохо. Он поступил правильно, и сейчас ему особенно захотелось туда, вниз, в село, к людям. Он наконец пришел, и здесь этого пока никто не знает, даже дед Матвей.

Солнце садится просто, деловито, как старый, уставший за день петух на шесток, и вот оно скрывается, лишь тонкий, узкий золотистый край его остается, на глазах исчезая. Село мгновенно теряет окраску, дымы вверху еще золотятся. Остается один мягкий серый свет. Чем больше смеркается, тем мягче, бесшумнее становится небо. Это — от снега.

Дмитрий скользил вниз с холма и смеялся.

Когда Дмитрий сидел с дедом Матвеем за столом, уставленным всякой снедью, и дед Матвей сердито выговаривал племяннику за невнимание, за то, что родное село забыл, в тот самый вечер Вася Солонцов пришел домой поздно. Мать работала в ночной, можно было не опасаться. Вернется она не раньше двенадцати, оставалось еще три с лишним часа. Открыв дверь ключом, который всегда лежал на условном месте, Вася не стал зажигать свет, он с детства не боялся темноты. Ощупью угадывая ведро с водой, стол и стулья, плиту и кастрюли на ней, он молча ходил по комнате. Он таскал за собой сумку, она шлепала его по ногам, но это его ничуть не тревожило. Он прошел в другую комнату. Здесь в окно падал свет уличного фонаря. Вася бросил сумку на стол, лег на свою кровать и заплакал. Он лежал навзничь и плакал навзрыд, дергаясь всем своим худым тельцем, сжав плечи и подложив под голову грязные, в чернильных пятнах ладошки. Он плакал долго и оборвал как-то неожиданно. Приподняв голову, протер кулаками запухшие глаза, сел на кровати, сгорбился, похожий особенно сейчас, в неверном ночном освещении, на маленького старичка. Еще раз всхлипнул и, дотянувшись по стенке до выключателя, щелкнул им.

Вася прижмурился и вышел на кухню, зажег свет и там. Ему становилось веселее. Он подсел к плите, стал ее разжигать. К приходу матери нужно было согреть чай, и самому тоже хотелось есть. Сырые дрова не загорались, только шипели и потрескивали. Вася подумал немного, принес свою сумку с книгами, решительно вытряхнул все содержимое на пол, сумку швырнул в угол, а книги стал разрывать и жечь. Тетрадки по письму и по арифметике последовали за учебниками, туда же отправились карандаши и линейка и еще несколько тетрадей и учебников. Теперь дрова горели хорошо, а Вася, не мигая, испуганно глядел в огонь круглыми глазами. Только одно он оставил — ручку-самописку, подаренную дядей Митей.

Мальчик вздохнул. Дядя Митя сейчас бы подсказал, что делать. Он такой умный, все знает, на инженера учится. Он бы им задал. Он на бокс как умеет, он его учил — ра-аз! р-раз! Вася вспомнил, разжал кулаки. Дядя Митя давно к ним не заглядывает. Мама не хочет ничего говорить, лучше не спрашивать. Мама очень сердитая, может даже отшлепать. Так однажды было. Вася, после первой в жизни взбучки, старался не повторить той же ошибки. Он сам мог спросить у дяди Мити. И недавно целый день простоял у заводских ворот, рядом с проходной. Он выбрал, когда у матери был отгул. Замерз очень, а дядю Митю не встретил и вернулся домой. Хотя руки с мороза совсем зашлись, матери он ничего не сказал.

Вася налил чайник и поставил его на огонь. Затем подумал и поставил на плиту кастрюльку с холодным гороховым супом. Возле горячей плиты по телу у него сразу пополз озноб. Он погрел руки над плитой совсем по-взрослому, с наслаждением ахая, затем поел горячего супу. Вскипел чай. Вася осторожно сдвинул чайник с огня на край плиты. После кружки крутого чая вприкуску с сахаром ему неудержимо захотелось спать. Он по-хозяйски, как учила мать, подмел кругом плиты, широко зевая, дождался, пока прогорели дрова и над углями перестали играть синие изогнутые языки огня, и, встав на табуретку, при помощи железного прута, которым помешивают горящие дрова, задвинул заслонку в трубе. Потом он стал решать, стоит ему мыть руки или нет, вообще-то мать всегда говорит, что на ночь нужно мыть руки, но это если все хорошо. А так, пожалуй, не стоит, все равно не поможет.

Он уснул с немытыми руками возле плиты на стуле, и его разбудил громкий стук сначала в дверь, затем в окно. Вернулась с работы мать. Стрелки на часах были где-то возле единицы.

— Ты почему не в кровати? — строго спросила она, стягивая с себя ватник. — Что за фокусы? Свет жжешь. Ты что, бояться стал?