- В чем же, собственно, подвиг-то Вильгельма Телля?

И все, в один голос, ответили:

- Да ни в чем!

- В том, что он не поклонился шляпе Гесслера?

- Глупо!

- Позвольте, господа, это надо разобрать! Недостаточно еще кричать: "Гесслер был тиран!" Что он сделал? Повесил шляпу на кол и приказал, чтобы ей все кланялись! Кажется, требование небольшое! И не исполнить даже такого пустячного требования! Я не скажу, конечно, чтобы требование было особенно умно. Но швейцарский народ всегда был рассудителен. От меня требуют, чтобы я кланялся шляпе... Извольте!.. Если это вам может доставить удовольствие... Беды от этого никому никакой не будет... Я не стану из-за таких пустяков поднимать истории... Я поклонюсь. Вы кланялись, Иоганн?

- Разумеется, кланялся. Потом дома мы всегда по этому поводу много смеялись над Гесслером.

- И мы дома смеялись!

- И мы!

- И я кланялся!

- И я!

- Слава богу! Не гвоздями шляпа к голове прибита, чтоб неприятности наживать и для себя, и для других!

- Что ж, выходит, все мы негодяи? Хуже Вильгельма Телля, что кланялись? И я негодяй, и ты, Иоганн, и ты, Готфрид, и ты. Карл, - все выходим дрянь? Один Вильгельм Телль хорош?

Все горожане, кланявшиеся шляпе наместника, чувствовали себя оскорбленными поступком Вильгельма Телля.

- Он не Гесслеру, - он нам причинил унижение.

- Какой выискался! Один благородный человек во всей стране!

- Выскочка!

- Зазнавшийся хам!

Юристы заметили:

- И к тому же, позвольте! Это был закон! Законно изданный! Законною властью! Можно любить свободу, кто против этого говорит. Но раз закон существует, - его нужно, прежде всего, уважать.

- Вот, вот!

- Свободный человек чтит закон!

- Именно!

- И тот, кто их нарушает, - враг общества, государства, народа, порядка, самой свободы. Преступник! Изменник!

- Хуже!

Некоторые практичные люди пробовали возражать:

- Будем судить по результатам. Однако, из этого родилась швейцарская свобода!

Но еще более практичные люди возражали им:

- Да, разумеется, хорошо, что это так кончилось. Нам удалось победить. А если бы кончилось иначе? Как же так? Из-за какого-то вздора, из-за глупого самолюбия подвергать опасности всю страну, весь народ!

И все решили:

- Поступок Вильгельма Телля, прежде всего, антипатриотичен! Не национален! Это поступок не швейцарский! Швейцарский народ всегда отличался кротостью, послушанием, повиновением законам. Так мог поступить выродок швейцарского народа! Это - позор страны!

Кто-то пустил даже слово:

- Провокация.

Которое в те времена произносилось как-то иначе.

- Что же, как не провокация? Вильгельм Телль был просто втайне на жалованье у Гесслера. Иначе как же объяснить, что Гесслер его не повесил немедленно, как повесил бы, несомненно, всякого другого? Как объяснять всю эту "комедию с яблоком".

- И потом этот побег!

- Побег очень подозрителен!

В конце концов решили, что о Вильгельме Телле просто говорить не стоит:

- Авантюрист, который не останавливается ни пред чем: ни пред бедствиями страны, ни пред головой собственного сына даже!

Самые мирные граждане, никогда не державшие в руках арбалета и боявшиеся стрелы, даже когда она лежит в колчане, кричали теперь:

- Он трус, ваш Вильгельм Телль! Трус - и больше ничего!

И объясняли:

- Хочешь убить Гесслера? Отлично! Лицом к лицу! Открыто! Это я понимаю! Лук в эту руку, стрелу в эту. Нацелился, натянул. В лоб и между глаз! Это я понимаю! А спрятавшись, потихоньку, откуда-то из засады! Пфуй!.. Трус, трус, - и больше ничего!

- И притом дурак! Возьмите вы самую эту пресловутую стрельбу в яблоко!

- Да и яблоко-то было, вероятно, антоновское. Крупное выбрал!

- Ну, припрятал стрелу для Гесслера на всякий случай. Ну, и молчи! Сознаваться-то потом зачем же? "У меня еще была стрела, если бы я убил сына".

- Трусы всегда сознаются!

- Хвастовство какое-то! "В случае чего, - для тебя стрелу припас!"

- Чего ж вы хотите! Трусы всегда хвастливы! И, наконец, самые солидные люди, занимавшие теперь высшие должности в кантонах, решили, что самый разговор о Вильгельме Телле есть "оскорбление добрых нравов".

- Что сделал этот человек? Убил Гесслера. Убийство всегда убийство. И кричать: "Вильгельм Телль! Вильгельм Телль!" - не есть ли это восхваление преступления?

Дамы считали неприличным, если при них произносили это имя.

- Позвольте! Он был арестован, этот господин?

- Был.

- Бежал?

- Бежал.

- Ну, значит, он беглый арестант, и больше ничего. И, извините, я о беглых арестантах говорить в своей гостиной не позволю!

Священники по воскресеньям произносили проповеди против Вильгельма Телля.

- Какой добрый отец, - восклицал священник, - какой добрый отец рискнет, для спасения своей жизни, жизнью своего ребенка, своего мальчика, своего единственного дитяти?!

И с удовольствием слушал ропот повергнутых в ужас прихожан:

- Ни один... ни один...

- Где он, этот изверг? Найдется ли среди вас хоть один?! Пусть выйдет! Чтоб все видели его! И с удовольствием видел, что никто не выходил. - Не пожертвует ли, наоборот, всякий добрый отец своею кровью, своей собственной жизнью за свою кровь и плоть, за своего ребенка?!

- Пожертвует! Пожертвует! Всякий пожертвует!

- И что же, возлюбленные чада мои? Прославляется, бесстыдно носится на руках, бессмысленно украшается чистыми, как горный снег, эдельвейсами - кто? Отец жестоковыйный, чудовище без сердца и души, зверь, стрелявший в яблоко на голове своего невинного малютки!

Рыданья женщин и сдержанный ропот негодования мужчин прерывали проповедника.

И все выходили из церкви с христианской мыслью:

- Негодяй!

Авантюрист, зверь, жестокий отец, выродок, трус, враг народа, Вильгельм Телль должен был жить в ледниках, на вершинах гор.

Внизу, в долинах, его ждал плохой народный прием.

- Попадись только, продажная душа! Этаким бесчестием покрыть всю Швейцарию!

Он сползал с гор потихоньку, только чтобы продать набитую дичь. Есть-то ведь надо!

Вы знаете, что он был хороший стрелок. И кормился довольно сносно, охотясь и продавая горожанам дичь, - пока добрые граждане не распустили про него слух, что он продает мерзлых галок за битых рябчиков.